А Саша неудачно прыгнул с парашютом. Сломал руку и теперь прогуливался с сыном в парке каждый день. Максика не водили в садик и парень высыпался в бабушкиной квартире, рядом с отцом. Полевых больше не было, а штабная ссылка мучила его бюрократизмом и скукой — по звонку сел и по звонку же и лёг. Он задерживался на работе, все ещё недоумевая: как же так вышло и все счастье в его жизни закончилось и была ли его семья счастлива. Откуда в последнее время появилось желание жить и летать. Возвращаться из командировок, завершая все дела впопыхах. Отказывая сослуживцам в том чтобы раздавить стопку — другую коньячка после работы. Он нёсся к Жене. Это был его личный мир и личная слабость. Но он там набирался любви — сытый волк переставал быть хищником. А сейчас он превратился в тряпку. И задор, с которым он жил прежде отключаясь на полевых и стрельбах от скуки и обыденности — пропал. Как он мог не заметить, что ушла и жизнь из вен — осталась пресная вода с минимальным набором микроэлементов, питавших сильное поджарое тело , но не оставляющая надежд на страсть и желание. Всё это ушло. Незаметно вылилось в брешь под названием — мои чувства к Жене. Не к жене, а именно к Жене!
Рука заживала быстро. Да и перелом то был простенький, но комиссия по-прежнему не торопилась отпускать его с бумажной работы. Он зверел, писал рапорт об увольнении, но и это не удалось сделать. Слишком молод. Хочешь, переводись на контракт и увольняйся после его окончания. Но на контракт не давали разрешение медики. Пока, не давали. Стал попивать в теплой околоштабной компании, да так крепко, что тёща сперва ушла квартировать, как она сама выразилась на зимние квартиры к дочке. А вскоре, обнаружив любимого зятя в обезображенной за время холостяцкой жизни квартирке, выставила его за порог, оговорив условия возможного возвращения. К ребёнку, он не приходил, что было для него самым страшным ударом — Максимку любил. Как мог, как умел, как научили. Забыл дорогу в детсад — было стыдно и позорить малыша не хотелось. И всё бы так и завершилось — ничем, если бы Волохов, не растрачивая привычную злость на «полевых», не избил бы сослуживца. Начальство призадумалось, пошевелило извилинами и выпустило его восвояси в отпуск, для поправки здоровья и имиджа. Профилакторий, в который его определили, был небольшим ведомственным борделем. Выпить не наливали, а вот всё остальное — милости просим до полуночи, номер в вашем личном распоряжении. Промаявшись, пару дней на природе, Волохов собрал вещички и смылся. Привычная тишина обезлюдевшей квартиры, угнетала. Забрал сына пораньше и пошел гулять. Привычной дорогой по тропинкам парка, останавливаясь на перекус для белочек, покататься на упрямых пони, выпить чашку кофе и… Всё как обычно. И скамейка на месте, и даже парень на ней сидит. Максик рвёт руку, выкручивает ещё болезненный сустав: « Это же наш Женя!» Он несётся срывая на ходу рукавички, ветер срывает с мелкого шапку, тормозит лишь налетая всем телом на незнакомого.
— Это не он, малыш, не он…
Но рутина отступает. Ребенок, как всегда принял решение за бравого вояку: Максика домой, а сам — куда глаза глядят.
Опять скамейка, но только под окнами у Жени. Прихлёбывая водку из горла, Волохов пялится на горящие на третьем этаже окна. Квартира большая — хозяин разгуливает по ней и постоянно включает и выключает свет. «Экономист чёртов…» — мысленно улыбается майор. К окну не подходит, и спать лёг рано: « Ну, да, телевизора то у него, нет — нечем мозги кампостировать». Он приходит и на следующий день, но Женьки похоже нет. Он ждёт.
Женька, пошатываясь идёт по дорожке, даже не идёт — его ведут под руки два бравых парня. Один уходит, а вот второй в квартире — так думает Волохов. Свет горит и режет глаза, бутылка почти пуста или как там психологи рекомендуют самообманываться — немного, но чтобы выпить ещё хватит.
В квартире гаснет свет и все бы ничего — пусть парень ляжет раньше спать, но Волохову тревожно. Нет — не тревожно, мысленный взор рисует картинки пошлее не придумать — не отдам!
Звонок не работает и майор колотит в дверь сжатыми до боли кулаками. Он белеет от злости: почему не открывает? «Неужели не откроет?» — но дверь открывается в тот самый миг, когда майор готов идти на абордаж и снести хлипкое препятствие: совковая дверь — он таких сотни снёс на своём пути.
Женька с трудом продирает заспанные глаза. Он босой и в трусах. Аппетитно чешет тощий мальчишеский живот. Но ураган сносит его и тащит на кухню к стене. Прижимает крепкими голодными руками. Руки Женьки захвачены сильными пальцами. Саша готов выть от боли. Но сейчас важнее другое:
— Что ж ты, парень так быстро утешился, и привёл в дом другого? Кошак, ты помойный, — а сам шипит злостью и горечью в непонимающее лицо, — люблю же тебя, а ты тащишь в постель помоложе и поактивнее…
