В его руках билась и сотрясалась маленькая худенькая женщина. Стёганный халат на плече быстро стал мокрым. И рубашка под ним.
— Я позабочусь о ней, — выдохнул Герман, подхватил несчастную на руки.
Малышка обняла ноги матери и заревела ещё громче.
— Вы ведь не казните её за глупые слова? Тут же понятно: она просто волнуется за мужа. Ну и… бывает. Женщина же…
— У нас не казнят женщин, — снисходительно улыбнулся каган.
Герман облегчённо выдохнул и поспешил удалиться с праздника. Малышка бежала за ними, схватившись за пояс Иевлева и всхлипывая.
ПРИМЕЧАНИЯ
В каганате женщин действительно не казнили. Женщина считалась чем-то вроде дорогого коня. Не вот прям самого дорогого, но всё же. Имущество. Красивое, приятное, способное принести потомство. Какой же идиот казнит имущество?
Когда племена приходили в движение и нападали на другие племена, вражеских мужчин либо вырезали, если это были «свои» мужчины, то есть одного толка, такие же кочевники. Либо превращали в рабов, если это были, например, монфорийцы. В последнем случае с ними обходились очень бережно: кормили вдоволь, берегли здоровье. Никаких кандалов, никаких плёток. Раб стоил довольно дорого, он мог принести пользу. Бесполезных тоже вырезали. Но женщин… Никогда.
С одним лишь нюансом: отживших и неспособных даже нянчить детишек просто оставляли в разорённом селении. И Германа передёрнуло, когда он представил безлюдные улицы, сожжённые дома и стариков, молящих безучастную тишину о куске хлеба.
— Звёзды милостивы, — пожал плечами Тэрлак, Второй ворон, на возмущение архитектора-колдуна. — Могут послать кого-то, кто позаботится о них. Как знать.
Когда Герман высказал всё это Бертрану, негодуя о жестокости варваров, Кот хмыкнул:
— А котята? Которых твои добрые современники не топят, ведь топить это жестоко, а бросают на помойках, с надеждой, что вдруг кто-то найдёт и позаботится? Собаки, привязанные у магазинов на вечную «парковку»? Животные, осенью брошенные на дачах?
— Ну, знаешь ли. Сравнил: люди и животные.
Бертран пожал плечами:
— Вещи одного порядка. Я бы назвал это ложной добротой. Снять со своей совести и перевесить на совесть Бога.
Герман не нашёлся что возразить другу. А вскоре убедился, что Охраша в ложной доброте обвинять не приходится.
Звёзды гасли на небосклоне, точно светодиодные лампочки. Герман пытался напиться, но это было довольно сложно сделать при помощи кумыса: слишком слабенький алкоголь, куда слабее пива. Голова гудела. Не от выпивки, увы. Видимо, всё же сотрясение.
К нему подошёл Бертран, сел рядом, вытащил пачку сигарет. Кот не курил. Почти никогда не курил. Молча протянул сигарету Герману. Иевлев заметил, что его рука трясётся. Бертран вытащил зажигалку. Вспыхнул голубой огонёк. Герман затянулся. Кот тоже.
Впервые присутствие друга было неприятно Герману.
Нет, Иевлев не осуждал: Бертран был прав. Бросаться безоружным на вооружённых стражников было глупо и нерезультативно, вот только…
Они реально принесли её в жертву. Перерезали горло и Касьме, и её маленькой дочке. Откровенно говоря, Герман был не готов к подобному развитию событий. И сейчас, сидя на куче камней и глядя на созвездия, он пытался пережить и то, что произошло, и тот факт, что ничего сделать было невозможно. А ещё неприязненную мысль, что Бертран, похоже, вообще не ужаснулся.
— Открылась бездна, звезда полна, — изрёк Кот задумчиво, — звездам числа нет, бездне — дна.
— Отвратительное пойло, — скривился Герман и отбросил выдолбленную тыкву с остатками кумыса. — Как они это пьют?
— Другого-то нет.
Они помолчали.
— Ты извини за это, — Бертран коснулся своей головы. — Я любя.
— Ничего.
Кот хмыкнул и ничего не ответил. Герман понимал, что друг был прав, огрев его со спины и выведя в недееспособное состояние. Помочь девчонкам Иевлев всё равно не мог, но и молча смотреть на кровь, толчками выбивающуюся из перерезанного девичьего горла было выше его сил. Вопреки всем доводам рассудка. Так что Бертран спас и Иевлева, и их женщин. Но от того, что в безбашенном друге оказалось куда больше трезвой рассудительности, чем в обычно хладнокровном Германе, на душе мутило. Было в этом что-то отвратительное.
— Удивительно, что люди этой эпохи могли породить Тициана. И вообще что-либо породить из прекрасного.
— Отчего ж?
Герман не ответил, тщательно загасил окурок.
— Надо выбираться отсюда. Не знаешь, Эйдэна мы можем вытащить в наш мир?
