Недаром Хайнц размозжил тебе нос. А ты даже не смог дать отпора, предоставив волю эмоциям и пораженческим мыслям. А если в следующий раз это будет не Хайнц, а вооруженный до зубов противник в рукопашной, что ты будешь делать? Смерть тебя ждет… смерть.
Больно. Моя жизнь – ничто. Она – надуманный пепел в огромном мире людских ощущений. И, возможно, оно и к лучшему. Если мне суждено отправиться туда, где навеки замирают сердца, то я принимаю это. Жизнь, она становится такой драгоценной, когда ощущаешь ее отдаление. Но, если в книге судеб у Господа я буду жить, значит, мне нечего бояться. Но мне все равно страшно».
Вернер отвернулся к стене, укрывшись с головой одеялом. Из его красных глаз медленно стекали слезы разочарования в самом себе. Никогда раньше он не задумывался о том, как он прожил свои годы. Их было восемнадцать! И наступил не крутой поворот в стихии его мировоззрения, а жизнь завела его в глухой и бесповоротный тупик, из которого, как ему казалось, нет возврата. Слезы прозрачными каплями падали на подушку, оставляя мокрый след. Лишь необдуманный поступок заставил его переоценить многое в себе. Он впервые в жизни начал осознавать непутевость собственной жизни. Годы он потратил на мысли о мечтах, вместо того, чтобы найти в себе мужество сделать хотя бы один шаг к достижению своей мечты. Никто не поймет и не увидит его чувств. Он закрыл глаза и уснул в надежде никогда не просыпаться.
На календаре было 1 апреля. До битвы на Сомме оставалось три месяца.
Через несколько дней, поздним апрельским вечером 1916 года, Вернер Гольц вышел из дома, в надежде когда-нибудь в него вернуться. Он преданно оглянулся вслед кирпичному строению и под покровом темноты отправился на вокзал, стараясь больше не оборачиваться и не давать волю эмоциям.
В течение всего дня Вернер приводил в порядок домашнюю сторону своей жизни. С утра он в последний раз заправил кровать, которую никогда прежде не заправлял с таким трепетом и желанием. На него неожиданно напало маниакальное чувство чистоплотности. Ему хотелось, чтобы комната была идеально убрана в его отсутствие. Рубашки в шкафу, извечно валявшиеся как попало, теперь были проглажены и пунктуально развешаны по цветам. Все книги с письменного стола он отнес в отцовскую библиотеку и расставил все произведения в алфавитном порядке, предварительно подклеив места, где имелись разрывы. Самостоятельно вымыв в комнате полы, протерев пыль, Вернер был доволен тем порядком, в котором пребывало его обиталище. Позже со всей ответственностью собрал узелок, в котором было только самое необходимое, что могло ему понадобиться на войне. Родители не знали точного дня его ухода. Ему не хотелось, чтобы они провожали его до вокзала, а поэтому не предупредил их. Он оставил записку на столе, в которой сообщил, что уехал и попросил прощения за этот побег.
Темными улицами он шел на привокзальную площадь, где намечался общий сбор добровольцев. Идя по пустынным аллеям, проходя по обезлюдевшим переулкам, слыша только треск сверчков, он задумывался о собственных ошибках, о планах, которые не успел реализовать. Думал об Агнет, о том моменте, когда однажды она взглянула на него и улыбнулась. Теперь эта улыбка станет для него единственным островком мира в разгар жестокой войны. Страшное письмо умирающего бойца Вернер взял с собой. Он сложил листок вчетверо и убрал во внутренний карман костюма. В душе теплилась надежда, что оно станет для него талисманом, оберегающим от опасности. Будучи переполненным суевериями, Вернер внушил себе, что женщина в парке и оброненное ею письмо были посланием свыше. Он не мог объяснить, кто предупреждает его, но точно знал, что случившееся той ночью в аллее – знак.
