Прохожие, видя нашу комичную борьбу с птицами, останавливались, указывая пальцами и хохоча. Мы и сами не могли удержаться от смеха, хотя ситуация была довольно нелепой.
Наконец, голуби, поняв, что поживиться больше нечем, разлетелись, а мы, отряхиваясь от перьев, двинулись дальше.
— Ну и задала ты переполох, — шутливо пожурил я Машку. — Чуть без ленты не осталась.
— Зато какие они красивые, — не унималась она. — А как доверчиво едят с руки!
В этот момент я заметил, как какой-то оборванец в потрёпанной одежде слишком уж близко подобрался к Митяю, который зазевался у лотка с пряниками. Рука бродяги ловко скользнула к карману нашего парня, где тот хранил кошелёк.
— Митяй, берегись! — крикнул я, но Никифор, оказавшийся рядом, среагировал быстрее.
Он схватил вора за шиворот и оттащил от Митяя:
— Ты что ж это, сукин сын, чужое брать вздумал?
Карманник извивался, пытаясь вырваться, но хватка у Никифора была железная.
— Отпусти, дядька! — верещал оборванец. — Я ничего не сделал!
— Ещё бы успел сделать, — пробасил Никифор, встряхивая его, как котёнка. — Я тебя, ворюгу, насквозь вижу.
Вокруг нас снова собралась толпа зевак. Кто-то советовал сдать вора страже, кто-то предлагал проучить его на месте. Я решил не затягивать этот спектакль:
— Отпусти его, Никифор. Пусть катится, пока цел.
— Да как же так, Егор Андреич? — возмутился Митяй, только сейчас осознавший, что едва не лишился денег. — Его проучить надо!
— Отпустите, говорю, — повторил я твёрдо. — Нечего нам тут с ворами связываться, со стражей объясняйся — только время терять.
Никифор нехотя разжал пальцы, и карманник, пулей вылетев из его хватки, скрылся в толпе.
— Вот так-то, — удовлетворённо кивнул я, затем обратился к нашим: — И впредь будьте осторожнее. Тут на ярмарке всякого народу хватает, не зевайте.
После этого происшествия мы ещё немного побродили по рядам, накупили гостинцев — и себе, и тем, кто остался в Уваровке. Особенно Машка радовалась отрезу ярко-синей ткани на платье и нитке стеклянных бус, которые я еще купил ей.
К вечеру, нагруженные покупками и уставшие от ярмарочной суеты, мы вернулись на постоялый двор. Я снова, как и вчера, заказал ужин в комнату для нас с Машкой, а мужикам дал денег, чтобы отметили удачную сделку, но строго-настрого наказал не переусердствовать с выпивкой.
Мы с удовольствием поужинали, попробовали заморский чай — он оказался и вправду необыкновенно ароматным, с какими-то незнакомыми пряными нотками.
После ужина я достал записную книжку и принялся подсчитывать прибыль от продажи досок, прикидывать расходы на кузнеца и другие покупки, планировать будущие траты на стеклоделие.
Машка подсела ко мне и благодарно сжала мою руку:
— Спасибо тебе за сегодняшний день. Такая красивая ярмарка, столько всего интересного… Не помню когда такое последний раз видела.
— Завтра ещё к кузнецу сходим, проверим, как наш заказ продвигается. А потом можно и город осмотреть как следует. Говорят, в Туле есть места, которые непременно стоит увидеть.
Мы улеглись, и Машка почти сразу заснула, утомлённая впечатлениями. А я ещё некоторое время лежал, прислушиваясь к ночным звукам города за окном.
На следующее утро сразу после завтрака пошли к кузнецу. Утро выдалось ясное, свежее — в такую погоду и дышится легче, и на душе светлее. Машка с нами пошла, уж очень ей все было интересно. Когда я предложил ей остаться на постоялом дворе, она даже руками всплеснула:
— Что ты, Егорушка! Что я тут буду делать? А пока вы будете с кузнецом решать дела, я просто посмотрю на город. Здесь каждый уголок интересный, каждая лавка диковинная.
Спорить я не стал — пусть порадуется.
Кузница встретила нас жаром и грохотом — работа там кипела вовсю. Савелий Кузьмич, завидев нас на пороге, отложил молот и вытер пот со лба широкой ладонью.
— А, господа хорошие, пожаловали! — прогудел он. — Вовремя, как раз есть что показать.
Мастер подвёл нас к верстаку, на котором лежала уже готовая нижняя часть формы — тяжёлая чугунная плита с двумя идеально ровными выемками, которые потом будут соединяться вместе, образуя полость для отливки бутылок.
— Вот, гляньте, — с гордостью показывал кузнец. — Нижняя часть уже готова, а за верхнюю только взялся. К вечеру завтрашнего дня, как договаривались, всё будет сделано.
Я наклонился, внимательно рассматривая работу. Выемки были идеально гладкими, точно такими, как на деревянной форме, но прочность, конечно, несравнимая. Кузнец, видя мой интерес, с готовностью пустился в объяснения:
— Сперва я снял мерки с вашей деревянной формы, — Савелий Кузьмич говорил с такой любовью о своём деле, что невольно заслушаешься. — Потом отлил заготовку из чугуна — вон в том горне, видите? Для такой работы особый чугун нужен, не всякий подойдёт.
Мастер указал на дальний угол кузницы, где в полумраке угадывались очертания большого горна с клубящимся над ним жаром.
— А потом, — продолжал он, — начал обработку. Тут, понимаете ли, тонкость большая. Сперва грубо обтесал, потом мелким зубилом прошёлся, а после уж шлифовал. Вот, потрогайте, какая гладкость.
