В центре стола красовался огромный каравай, который мы с Машкой должны были разломить — кто отломит больший кусок, тот и будет главой в семье. Я нарочно взял меньшую часть, и все засмеялись, а Машка шутливо погрозила мне пальцем.
Были тут и традиционные блюда — и жареный поросенок с яблоком во рту, и запеченная рыба, и пироги всех мастей — с мясом, с рыбой, с грибами, с капустой. Медовуха и вино лились рекой, хотя я заметил, что отец пил мало — все больше наблюдал за нами с Машкой, словно пытаясь понять, что же все-таки нас связало.
За столом царила та особая атмосфера, которая бывает только на свадьбах — смесь радости, легкой грусти и предвкушения новой жизни. Машка сидела рядом со мной, её плечо касалось моего, и от этого простого прикосновения внутри разливалось тепло.
Говорили мало — все же мало кто с кем знаком. Бабушка изредка обменивалась парой слов с Пелагеей, отец степенно беседовал с Фомой о каких-то хозяйственных делах, матушка расспрашивала Машку о её рукоделии, и та отвечала со всей присущей ей скромностью и достоинством.
Но вот, когда были съедены основные блюда, отец поднялся со своего места. Звякнул ложечкой о кубок, призывая всех к вниманию, и заговорил — голосом твердым и в то же время неожиданно мягким:
— Сегодня я обрел не только невестку, но и вернул сына, — сказал он, и в глазах его блеснуло что-то похожее на слезы. — И хочу сказать, что рад этому возвращению. Поэтому мы с матушкой выражаем категоричное желание отметить свадьбу у нас в поместье — как положено, с размахом, чтобы все знали, что род наш не прервался, а напротив, окреп и расширился.
Я взглянул на него с удивлением. Такого поворота я никак не ожидал. Но потом кивнул — все же уважить родителей стоило. Хотя, не преминул упомянуть:
— Я не возражаю. Хотя, не могу не напомнить, что я выгнан из того самого поместья.
Отец на мгновение замер, но потом рассмеялся — громко, от души:
— Да будет тебе, сын, — сказал он, вытирая выступившие от смеха слезы. — Мало ли что сгоряча сказано было. Поместье твое столько же, сколько и мое. Род один — и земля одна.
И я понял, что прощен — не просто формально, а по-настоящему, от сердца. Понял, что двери отчего дома снова открыты для меня, и теперь уже не только для меня, но и для Машки — моей жены, моей боярыни, моей судьбы.
После разговора с отцом мы с Машенькой поднялись к себе в комнату. Тусклый свет единственной свечи, отбрасывал на стены причудливые тени, создавая вокруг нас особый мир — маленький остров покоя среди бушующего моря жизненных забот. Я смотрел на её лицо — такое знакомое и в то же время будто увиденное впервые. Она стояла у окна, и лунный свет серебрил её волосы.
— Ты замёрзла? — спросил я, заметив, как она обхватила себя руками.
Машенька покачала головой, но я всё равно подошёл и обнял ее сзади. — Не верится, что мы теперь муж и жена, — прошептала она, не поворачиваясь. — Словно сон какой-то.
— Если это сон, то пусть он никогда не закончится, — ответил я, осторожно поворачивая её к себе.
Её глаза, зелёные с золотистыми искорками, смотрели на меня с волнением и надеждой. В них отражалось пламя свечи — маленький огонёк, похожий на тот, что теплился теперь в наших душах. Я поднял руку и легко коснулся её щеки, словно боясь, что от более смелого прикосновения она растает, исчезнет, оставив меня наедине с мечтой.
— Помнишь, как мы впервые встретились? — спросила Машенька, подаваясь навстречу моей ладони. — Ты тогда пришел к нам в Липовку и угадал как меня зовут. — Машенька улыбнулась, и в уголках её глаз появились маленькие морщинки — те самые, что я полюбил с первого взгляда. Еще там — в двадцать первом веке. Они делали её лицо живым и настоящим.
— Я что-то отвечала тебе и заметила, как ты слушаешь, — сказала она, делая шаг ко мне. — Не перебиваешь, не стараешься показать себя умнее. Просто слушаешь, словно каждое слово для тебя — драгоценность.
— Так и есть, — кивнул я, притягивая её ближе. — Особенно твои слова.
Мы стояли так близко, что я чувствовал тепло её тела, аромат волос. В нём была вся она — простая и сложная одновременно, как песня, в которой слова понятны каждому, но мелодия уходит куда-то в глубину души.
Я наклонился и поцеловал её — сначала легко, едва касаясь губ, потом мы слились в долгом и глубоком поцелуе.
Время остановилось. Растворилось в ощущении её губ, в шелесте одежды, в тихом потрескивании свечи. Мир за стенами нашей комнаты перестал существовать — не было ни торговых дел, ни козней конкурентов, ни родительских ожиданий. Только мы двое, и обещание счастья, повисшее в воздухе между нами.
Я отстранился первым, чувствуя, как колотится сердце — так громко, что, казалось, его стук должен разбудить весь дом.
— Ты прекрасна, — выдохнул я, глядя на её раскрасневшееся лицо, на прядь волос, выбившуюся из причёски и теперь падающую на лоб.
— Ты говоришь так, будто я какая-нибудь царевна, — смутилась Машенька, опуская глаза. — А я всего лишь…
— Для меня ты важнее всех царевен мира, ты моя жена, — сказал я, и это была чистая правда.
