Она подняла на меня взгляд, и я увидел в её глазах слёзы — не от горя, а от того переполняющего чувства, которое иногда становится невыносимым в своей силе.
— Я не умею красиво говорить, как ты, — прошептала Машенька. — Но я могу показать, что чувствую.
Она взяла мою руку и положила себе на сердце. Под тонкой тканью платья я чувствовал, как оно бьётся — часто-часто, словно птица, пойманная в силки.
— Оно всегда так стучит, когда ты рядом, — призналась она. — С самой первой встречи. Я даже спать не могла по ночам — всё думала о тебе, о твоих руках, о твоём голосе.
Её откровенность тронула меня до глубины души. Здесь, в этой маленькой комнате, освещённой одинокой свечой, родился новый мир — наш собственный, где можно было быть собой.
Я снова поцеловал её, на этот раз медленнее, позволяя нам обоим прочувствовать каждое мгновение. Её руки скользнули по моим плечам, несмело, но с растущей уверенностью. В этом прикосновении не было опыта, но была искренность, которая стоила дороже любого умения.
Машенька первой сделала шаг к кровати и я последовал за ней, не отпуская её руки.
— Я люблю тебя, — сказал я, впервые произнося эти слова вслух. — Люблю так сильно, что иногда мне кажется — сердце не выдержит этого чувства.
— И я тебя люблю, — ответила она, поднимаясь на цыпочки, чтобы быть ближе ко мне. — С того самого дня, как ты вошёл в наш дом. Мне кажется, я ждала тебя всю жизнь, сама того не зная.
Её признание, простое и искреннее, было дороже всех богатств, которыми я когда-либо владел. В этот момент я понял, что нашёл то, что искал, сам не осознавая своих поисков — не просто жену, не просто спутницу жизни, а родственную душу, того человека, рядом с которым можно быть собой.
Я осторожно взял её на руки — она была лёгкой, как пёрышко — и положил её на кровать, опустился рядом, глядя в глаза, пытаясь запомнить каждую чёрточку её лица в этот важный для нас обоих момент.
Я склонился к ней, целуя глаза, щёки, губы. Каждое прикосновение было как открытие — нового вкуса, нового запаха, нового ощущения. Её кожа пахла лавандой и чем-то ещё, неуловимым, присущим только ей — запахом, который я узнаю из тысячи.
Мир за пределами нашей комнаты перестал существовать. Не было ни прошлого с его тревогами, ни будущего с его неизвестностью — только настоящее, только мы двое, сплетённые в единое целое.
Её дыхание постепенно становилось ровнее, глубже. Я смотрел, как она засыпает в моих объятиях — доверчиво, спокойно, словно птица, нашедшая своё гнездо.
За окном начинало светать. Первые лучи солнца пробивались сквозь щели в ставнях, рисуя на полу золотистые полосы. Новый день вступал в свои права — первый день нашей совместной жизни.
Я лежал, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить Машеньку, и думал о том, как удивительно устроен мир.
Скоро нужно будет вставать. Возвращаться к делам, к обязанностям, к суете повседневности. Но сейчас, в эти предрассветные часы, существовали только мы двое — муж и жена, две половинки одного целого.
Утром Фома подошел ко мне и сказал, что стекло то он привез. Я и забыл за этот момент — еще бы, столько событий, что не удивительно. Свадьба, визит родителей, козни конкурентов купцов — всё это вытеснило из памяти мысли о стекле, хотя поначалу именно оно было одной из главных причин моего приезда в этот город.
— Где оно? — спросил я, и в голосе моём проскользнуло такое нетерпение, что Фома усмехнулся в бороду.
— В сундуке, в моей комнате. Завёрнуто в тройной слой холстины и переложено соломой, как вы и велели. Довёз без единой трещинки, хоть дорога и была не из лёгких.
Я тут же послал Митяя найти Игоря Савельича. Парень умчался со всех ног, видать, почуял, что дело важное. Конечно, можно было бы и повременить, но какое-то внутреннее чутьё подсказывало мне, что именно сейчас подходящий момент. После оглашения в церкви и благословения родителей моё имя в городе было на слуху, а значит, и к деловым предложениям отнесутся с бо́льшим доверием.
Игорь Савельич появился на постоялом дворе буквально спустя час. Он был одет в кафтан синего сукна с серебряными пуговицами — видимо, Митяй передал мои слова так, что купец решил, будто его ждёт как минимум аудиенция у губернатора.
— Звали, Егор Андреевич? — спросил он, степенно кланяясь. На лице его читалось любопытство, смешанное с некоторым беспокойством.
— Звал, Игорь Савельевич, — я жестом пригласил его следовать за мной. — Дело у меня к вам есть. Важное.
Мы поднялись в комнату, подальше от любопытных глаз.
— Присаживайтесь, — я указал купцу на дубовый стул с резной спинкой. — Сейчас Фома принесёт то, о чём я хочу с вами потолковать.
Купец опустился на стул, положив на колени руки. По всему было видно, что ему не терпится узнать, зачем я его позвал, но степенность и купеческое достоинство не позволяли проявить излишнее любопытство.
Фома не заставил себя ждать. Он вошёл, бережно неся свёрток, завернутый в холстину. Длины свёрток был примерно в локоть, и нести его приходилось двумя руками, словно драгоценный поднос.
