— Коли все согласны и препятствий нет, можем приступать к таинству венчания, — произнес он, и голос его, обычно строгий во время службы, сейчас звучал почти по-отечески мягко.
Я взглянул на Машку — она смотрела на меня с той особой решимостью, которую я уже хорошо знал. Потом перевел взгляд на отца — тот медленно кивнул, и в этом кивке было больше, чем просто согласие. Было в нем что-то похожее на уважение.
Батюшка велел нам встать перед алтарем. Машенька, в своем красивом платье, с жемчужным ожерельем на шее, казалась воплощением самой весны — юной, свежей, полной жизни. Я же, в темно-синем кафтане с серебряным шитьем, чувствовал себя неожиданно торжественно, словно и вправду был тем боярином Егором Андреевичем, которого оглашали в храме.
Дьякон вынес венцы — золотые, с чеканкой и драгоценными камнями, сверкающими в свете свечей. Священник начал читать молитвы, его голос, глубокий и размеренный, наполнил пространство храма, поднимаясь к расписным сводам.
Началось таинство венчания — древнее как сама Русь, торжественное и величественное в своей простоте. Нас трижды обвели вокруг аналоя, на котором лежало Евангелие, и с каждым кругом я чувствовал, как что-то неуловимо меняется — не только вокруг, но и внутри меня. Словно с каждым шагом я становился другим человеком, связанным уже не только своими желаниями и стремлениями, но и обещанием перед Богом и людьми.
Маша шла рядом, её рука в моей, и через тонкую ткань перчатки я чувствовал тепло её ладони. Глаза её, ясные и глубокие, смотрели на меня с любовью, которая казалась почти невозможной в этом мире.
Когда настал момент обмена кольцами, я заметил, как дрогнула рука отца, протягивающего нам старинный перстень с родовым гербом — видать тот самый, который передавался в нашей семье от поколения к поколению. Значит, все же признал, значит, принял Машку как часть рода.
Батюшка, возложив наши руки одна на другую, накрыл их епитрахилью и произнес слова, скрепляющие наш союз навеки:
— Господи Боже наш, славою и честию венчай их!
И когда венцы опустились на наши головы, держимые шаферами — Захаром с моей стороны и одним из служивых со стороны Машки — я ощутил странное чувство, словно эта корона из золота и камней всегда была предназначена именно мне, как и эта девушка рядом со мной.
Мы испили вино из общей чаши, символизирующей нашу общую судьбу — и горести, и радости, которые отныне мы будем делить поровну. Вино было сладким с легкой горчинкой, и я подумал, что это очень похоже на саму жизнь — сладкую и горькую одновременно.
Хор певчих грянул «Многая лета», и голоса их, чистые и звонкие, казалось, поднимали нас над землей. Я видел, как Пелагея украдкой утирает слезы, как Фома смотрит на свою дочь с гордостью, как матушка шепчет что-то бабушке, а та кивает с одобрением.
Когда последние слова молитвы отзвучали под сводами храма, батюшка объявил нас мужем и женой и благословил на долгую и счастливую жизнь. Маша — нет, теперь уже Мария Фоминична, моя жена — посмотрела на меня с таким счастьем в глазах, что сердце мое пропустило удар.
После венчания мы вышли во двор храма, под перезвон колоколов, где продолжились свадебные традиции. Гости осыпали нас зерном и мелкими монетами — на богатство и благополучие. Кто-то из служивых Захара поднес нам пару белых голубей и мы выпустили их в небо, как символ нашей любви, взмывшей ввысь. Машка смеялась, запрокинув голову, следя за полетом птиц.
Я вдруг поймал взгляд своего соглядатая — того самого человека со шрамом. Он стоял у калитки, чуть в стороне от основного потока прихожан, и наблюдал за нами. Заметив мой взгляд, он слегка кивнул, словно поздравляя нас.
— О чём задумался, Егорушка? — спросила Машка, беря меня под руку. Её лицо светилось таким счастьем, словно солнце в ясный день.
— О том, как странно всё обернулось, — ответил я честно. — Ещё месяц назад я и подумать не мог, что буду стоять здесь, с тобой, и что мой отец благословит наш брак.
— Господь милостив, — просто ответила она, и в её голосе звучала такая искренняя вера, что я невольно задумался: а может, и вправду всё это — часть какого-то большего замысла? Может, мы все — лишь фигуры в игре, правила которой нам не дано понять?
Бабушка, опираясь на руку отца, подошла к нам и вручила Машке старинное серебряное блюдо с вышитым рушником — символ домашнего очага и благополучия.
— Береги его, — сказала она, кивая в мою сторону. — Он хоть и дурень порой, но сердце у него доброе.
Машка приняла подарок с той особой грацией, которая, казалось, была у неё в крови, и поклонилась бабушке так низко, как кланяются только самым почитаемым старшим.
Потом начались поздравления — сначала от родных, потом от знакомых.
Попав на постоялый двор, мы увидели, что столы уже ломились от яств. Правда, гостей было немного — скажем так, отметили в тесном семейном кругу. Но от этого праздник не стал менее радостным. Наоборот, в этой камерности было что-то особенно теплое и душевное, как бывает только среди самых близких людей.
