— Да нет, несколько кусков, — ответил я.
И Степан развернувшись, побежал обратно к своему двору.
Он вернулся минут через пять, держа в руках узелок из холстины. Развязав его, он показал мне несколько кусков ивовой коры — сухих, серебристо-серых с внешней стороны и красновато-коричневых изнутри.
— Вот, самая лучшая, — сказал он. — Молодая, в тени сушил, как вы и говорили.
Я взял кору, внимательно осмотрел, понюхал — запах был характерный, чуть горьковатый. Кивнув, я разломил её на кусочки и положил всё это в холщовой мешочек, который достала Машка.
— Машенька, — обратился я к жене, — поставила самовар?
— Уже кипит, Егорушка, — ответила она, поглядывая на самовар.
— Хорошо. Я сейчас приготовлю отвар, а ты запоминай, чтоб знала как сделать точно такой же.
Машка кивнула, готовая внимательно слушать. Я же сходил к флигелю, где у меня были инструменты, взял небольшой деревянный молоток и вернулся в дом. Взял мешочек с корой и стал методично бить молотком по мешочку, чтобы кора превратилась в мелкую крошку.
— Видишь, Машенька, — говорил я, продолжая работу, — кору нужно измельчить как можно мельче. Тогда все её полезные свойства лучше выйдут в отвар.
Бил я аккуратно, но сильно, чтобы кора хорошо крошилась, но не превращалась в пыль. Через несколько минут открыл мешочек и показал Машке — кора превратилась в мелкие кусочки, не крупнее чечевичного зерна.
— Вот так и должно быть, — кивнул я, довольный результатом. — Теперь нужен горшок.
Машка быстро подала мне небольшой глиняный горшок, где-то на грамм семьсот — как раз такой, какой был нужен. Я высыпал крошки коры на чистую тряпицу и отмерил три полных деревянных ложки.
— Запомни, Машенька, — сказал я, ссыпая измельчённую кору в горшок, — три ложки на такой горшок, не больше и не меньше. Если положить больше — будет слишком горько, и больная не сможет пить. Если меньше — не будет толку.
Она внимательно смотрела и кивала, запоминая каждое движение. Прасковья тоже стояла рядом, не сводя глаз с моих рук.
— Теперь, — продолжил я, — нужно залить кору кипятком из самовара доверху. Только не просто залить и оставить, а именно кипящей водой, чтобы сразу началось действие.
Я поставил горшок на специальную подставку у печи — так, чтобы потом можно было легко его достать. Налил воду в горшок, стараясь, чтобы она падала ровной струёй и хорошо смачивала все крошки коры.
— Видишь, как вода сразу темнеет? — показал я Машке. — Это значит, что кора отдаёт свои силы. А теперь нужно поставить горшок в печь, чтобы отвар прокипел четверть часа. Не меньше и не больше.
Я аккуратно поставил горшок в печь, туда, где жар был ровный, но не слишком сильный.
— А пока отвар кипит, — обратился я к женщинам, — подготовьте чистую посуду для него и тряпицу, через которую будем процеживать. Тряпица должна быть из тонкого холста, чтобы отвар был чистым, без крошек.
Машка и Прасковья засуетились, доставая из сундука чистые тряпицы и перебирая их, выбирая самую подходящую. Я же достал из шкафчика маленький глиняный горшочек с мёдом.
Прошло ровно четверть часа, и я достал горшок из печи. Отвар получился тёмно-коричневым, почти как крепкий чай, и пахнул характерной горечью ивовой коры.
— Теперь, — сказал я, — нужно процедить отвар через тряпицу, чтобы в нём не осталось крошек. Делать это нужно аккуратно, не торопясь.
Я показал, как натянуть тряпицу в несколько слоёв на пустой горшок, закрепив её вокруг краёв, а потом медленно, тонкой струйкой, наливать отвар, чтобы он проходил через ткань, оставляя на ней все крошки и примеси.
— Запомни, Машенька, — говорил я, пока отвар медленно капал в чистый горшок, — такой отвар сохраняет силу до завтрашнего утра. Потом его нужно будет сделать свежий. И хранить его нужно в прохладном месте, но не на холоде.
Когда весь отвар был процежен, я перелил его в глиняный горшок, который Машка специально приготовила. Отвар остыл как раз до нужной температуры — тёплый, но не обжигающий.
— Вот, Прасковья, — сказал я, передавая ей горшок, — поить Аксинью нужно так: по три-четыре глоточка за один раз, потом минут через десять-пятнадцать — второй раз. Горькая получится, так что можно в кружку налить и ложечку мёда добавить, — я протянул ей и горшочек с мёдом. — Через полчаса температура должна спасть, да и ломота в мышцах пройти.
Прасковья приняла горшок и мёд с таким благоговением, словно это было не лекарство, а какое-то сокровище.
— А если не поможет? — спросила она тревожно.
— Поможет, — уверенно ответил я. — Но если вдруг жар не спадёт к обеду, пришлёшь кого-нибудь сказать. Тогда другое средство попробуем.
Прасковья низко поклонилась, бормоча слова благодарности, и поспешила домой, прижимая к груди горшок с отваром и мёд. Машка проводила её до ворот, а потом вернулась ко мне.
— Всё запомнила? — спросил я её, вытирая руки о полотенце.
— Всё, Егорушка, — кивнула она. — И про три ложки коры, и про четверть часа кипения, и про то, как поить нужно.
— Вот и хорошо, — улыбнулся я. — Потому что, боюсь, не последний раз нам придётся этот отвар готовить. После такой непогоды многие могут слечь.
