Я подошёл ближе к верстаку, чувствуя волну жара от горна. Поршень, над которым работал кузнец, был почти готов — оставались лишь финальные штрихи. Я представил, как всё это будет работать, когда механизм соберут воедино, и улыбнулся своим мыслям.
— Савелий Кузьмич, я и так подзадержался в городе, — вздохнул я.
Он кивнул:
— Да, видел, что вы тут делали, да и наслышан, что градоначальника спасли, — произнёс он с уважением. Его взгляд стал задумчивым, словно он представлял себе всю эту историю.
— Я же, кстати, от своих слов не отказываюсь, — продолжил я, подбирая с верстака маленькую шестерёнку и разглядывая её на свету. — Приезжайте ко мне в Уваровку, всё покажу, как будет работать.
Кузнец задумался, почесал затылок мозолистой ладонью, и, приняв какое-то решение, со всей серьёзностью сказал:
— А вы знаете, Егор Андреевич. Я же ведь возьму и приеду. Да, вот возьму и приеду!
В его глазах загорелся огонёк любопытства, какой бывает у детей, когда им обещают показать что-то удивительное. Несмотря на свой внушительный вид и суровое ремесло, в этот момент он напоминал мальчишку, предвкушающего приключение.
— Вот и приезжайте, — ответил я ему, улыбаясь этому неожиданному энтузиазму.
— Завтра, как сделаете всё до конца, вот вместе с Фомой и приезжайте, — продолжил я, представляя, как покажу ему действующий механизм, и какое впечатление это произведёт на мастера. — Возьмёте заводного, а потом, когда назад будете возвращаться, кому-то из своих скажу, он проведёт вас на обратном пути.
Савелий Кузьмич улыбнулся, кивнул и сказал:
— Хорошо, Егор Андреевич, так и сделаю.
— Ну, на этом и договорились, — сказал я, протягивая ему руку, а потом на полушаге остановился и добавил: — Савелий Кузьмич, вы цену-то не назвали. Скажите, Фома с вами рассчитается.
— Нет, Егор Андреевич, — ответил кузнец, вытирая руки о фартук, прежде чем пожать мою. — Во-первых, мне самому интересно, что будет из всего этого, а во-вторых, Иван Дмитриевич за всё уплатил.
Его рукопожатие было крепким, как и подобает человеку его профессии — мозолистая ладонь, сильные пальцы, привыкшие держать тяжёлый молот.
— Я лишь покачал головой. Ну, вам виднее, Савелий Кузьмич, — сказал я ему, мысленно отмечая, как далеко распространяется влияние Ивана Дмитриевича в этом городе.
Я вернулся в таверну, где Фома и Захар уже обедали. Трактирный зал был полон народу — купцы, заезжие торговцы, местные ремесленники, все ели, пили, громко разговаривали.
Протиснувшись между столами, я плюхнулся на скамью рядом с Захаром. Тот уже доедал свою похлёбку, вытирая край миски куском хлеба. Фома же неспешно разрезал ножом большой кусок запеченного мяса.
— Спасли градоначальника-то, Егор Андреевич? — спросил Захар, с интересом оглядывая меня.
— Вроде того, — кивнул я, подзывая трактирщика. — Полностью поправится.
Мне тут же принесли миску наваристой похлёбки, от которой шёл пар, и кусок свежеиспеченного хлеба с золотистой корочкой. Я с жадностью набросился на еду, чувствуя, как с каждой ложкой ко мне возвращаются силы.
Жуя хлеб, я посмотрел на Фому, который с видимым удовольствием потягивал квас из деревянной кружки:
— Фома, у меня к тебе будет поручение. Завтра нужно забрать готовую деталь у Савелия Кузьмича.
Тот кивнул, утирая усы:
— Сделаю, Егор Андреевич. А когда обратно в Уваровку?
— Завтра и поедете. Кузнец, кстати, тоже в Уваровку поедет, вместе с тобой, — добавил я, отламывая ещё кусок хлеба. — Так что к утру прикупи пару туш свиней. Как раз промёрзнут по дороге, пока доедете.
Фома одобрительно прищурился, видно было, что идея ему понравилась:
— Сделаю, Егор Андреевич. Тут на базаре свиньи хорошие, упитанные. Как раз к вечеру сторгуюсь. А к утру их разделают.
Захар оторвался от своей тарелки и, вытирая губы рукавом, спросил, глядя на меня с нетерпением:
— А когда мы-то выезжаем, Егор Андреевич?
Я указал ложкой на еду, улыбнувшись:
— Вот доедим и поедем.
Захар тут же выпрямился, словно по стойке «смирно»:
— Вот и отлично, Егор Андреевич! Тогда я пойду коней проверю, подготовлю всё.
Он быстро поднялся и вышел, грохнув дверью так, что пламя свечей на столе затрепетало. Я посмотрел ему вслед, отметив про себя такую расторопность. Видно, и ему не терпелось вернуться домой.
Я продолжал есть, когда вдруг меня посетила мысль. Я аж по лбу себя хлопнул с досады, чуть не расплескав похлёбку:
— Фома, а ты чего мне не напомнил⁈ Ладно, я закрутился со своими делами, ну, а ты-то чего?
Фома смотрел на меня с недоумением, в его глазах читалась тревога — чем тот провинился:
— Что, Егор Андреевич? Что случилось?
Он тут же полез за пазуху, доставая кожаный кошель, туго набитый:
— Я всё продал, всё, как вы велели. И стекло, и фарфор. Вот деньги, до копейки…
Кошель звякнул о стол, когда Фома положил его передо мной. Звук этот привлёк внимание соседей по столу, и я заметил, как один из купцов покосился в нашу сторону с нескрываемым интересом.
