Сошлось ли это свидетельство с судьбой Канукова? Неизвестно. А за Земсковым потянулось.
— «Как это вы осмелились с этим писарем!» Кое-кто хорохорился. Слепая осмотрительность. Когда вы в таком положении очутились, достаточно самого последнего кляузника — и все откликаются. А под защиту взять — это редкость. Нужно не просмотреть врага, но и не делать врага. Уж мне, что ли, не знать о предателях, полицаях, негодниках. Но коснулось, так ты сумей отличить одного от другого.
И после войны, как начнут вникать, как да что было, уткнутся в тот исписанный Земсковым листок, где о Канукове, и опять: как это вы доверились писарю?
Недавно Калашников напечатал в районной газете статью о подпольной группе Земскова. Не умея представить себе тех условий, свысока своей ничем не омраченной биографии с газетно-репортерским навыком легко поучает тех мучеников полуживых, как и что им следовало бы делать тогда.
— Он винит нас, что мы были скупы на работу или не так поворотливы, не сумели связаться с нашими войсками.
И вот: напечатано далеко, а отозвалось в Коломые. Затеребили. Земсков задет, удручен, смят.
— Долгий был разговор. Говорю, говорю, а сам понимаю, не перескажешь всего, и так словно запутался.
Георгий Иванович смотрел на меня просто, доверчиво, с болью в серых глазах.
Земсков, когда звал в письмах приехать, сулил мне поездки в гуцульские селения и сейчас был доволен, что я побывала в горах.
В медицинском училище заканчивались каникулы, начнется новый семестр. Георгий Иванович готовит свой курс. Он отодвинул тетрадь, слушая мой рассказ о старом мастере в гуцульском селе Космач, выстроившем дома и клуб. Сказал мне:
— Это очень много дает человеку, когда его признают нужным. А если нет, он гибнет от окружающей тишины. От бесполезности людям.
Дочери Земсковых не было с нами, она приезжала на выходные дни и вернулась в Ивано-Франковск. Мы пообедали втроем. Я все еще была под впечатлением поездки и встречи со старым мастером. В торжественный день, когда работа закончена и мастер сдает хозяину готовый дом, он надевает джумирю — шапку из барашка. Эту самую шапку надевали в дни важных событий и дед, и отец его. И сам он венчался в ней, и внук его тоже. У гуцулов старинные обычаи, поверья насущны, бытуют в самом течении жизни. Они поэтичны и, думаю, потому нравственны, человечны. А может, и сохранились потому же.
Жена Земскова пододвинула к себе пустые тарелки, составила их горкой, полный локоть ее сполз со стола, оперся о колено, она привалилась щекой к ладони, угрюмо вслушивалась. По-своему истолковав мои слова, заговорила:
— Когда я училась, слово «доброта» было что-то такое… вроде осудительное. «А, ты добренькая…» А теперь вот по-другому…
Верно она подметила. Откуда только эти нынешние перемены, из воздуха, что ли. Такая стихия.
— Может, это после зла. Ведь какое-то равновесие должно быть. — И неумышленно я брякнула: — Как, впрочем, и в семейной жизни.
Она вдруг одобрительно, широко, всей грудью рассмеялась, посверкивал золотой зуб, густокарие глаза молодо заблестели. Подхватила горку посуды, понесла на кухню. Она еще возвращалась, собирала со стола, сметала крошки…
А мы опять вернулись к Ржеву.
Мне хотелось узнать о судьбе Михаила Щекина, молодого помощника Земскова.
Он, не оправившийся от сыпного тифа, не мог передвигаться, бежать вместе с товарищами и прятаться в туннеле. Вынужден был оставаться в лагере. Взять на себя заботу о нем вызвался пятый член подпольной группы — Михаил Смирнов. В последнем протоколе подпольной группы есть лаконичная запись: «Больного 103 (конспиративный номер Щекина) передать под контроль 112» (конспиративный номер Смирнова). Этими словами готовность Смирнова позаботиться о товарище закреплялась как партийное поручение.
Что же дальше было с обоими?
Георгий Иванович положил передо мной на стол письма Щекина.
