Подобные обмены репликами повторились раз или два; угрюмое, как и накануне вечером, лицо Толстого постепенно нагоняло тоску – тем более, сегодня утром вокруг не было других людей, которые могли бы составить приятный контраст. Хоть бы уж явилась Софья Андреевна, думал Тургенев, всё больше раздражаясь. Но она отчего-то не спешила.
Прошло ещё пять минут, потом десять… Тургенев, не в силах более терпеть, отбросил газету и на неверных ногах поднялся со стула.
Вдруг снаружи донеслись громкие голоса и топот, будто по лестнице бежали наперегонки – мгновением позже в резко распахнувшуюся дверь ворвалось несколько гомонящих наперебой детей.
– Папенька! Нашли! – Опередивший всех Илья гордо размахивал чем-то, что держал в руке.
– Я первая увидела! – не желала уступать брату очень похожая на мать Татьяна.
Наконец старший, Сергей, пояснил:
– Должно быть, зацепился за ветку, когда падал. На осине повис.
Толстой, опешив, переводил взгляд с одного ребёнка на другого – но, когда наконец понял, что обнаружился вчерашний вальдшнеп, на заросшем густой бородой лице засияла улыбка.
– Нашли? За ветку зацепился? Тогда, конечно, собака его заметить не могла.
Не поднимаясь со стула, он протянул крепкую руку Тургеневу, которого окружили дети.
– Иван Сергеевич, теперь я могу спать спокойно! Не такой я человек, чтобы врать. Если бы птица упала на землю, Дора бы её не проглядела.
Тургенев, почти пристыженный, сжал его руку. Что же стало главной находкой сегодня утром – вальдшнеп или Лев Николаевич? На глазах выступили слёзы – такая радость поднялась в сердце.
– И я не такой человек, чтобы врать. Взгляните-ка. Всё как я вам говорил: я выстрелил – и он камнем упал…
Два почтенных писателя переглянулись и одновременно расхохотались.
Однажды зимним вечером я шёл по Гиндзе со своим старым приятелем Мураками.
– На днях получил письмо от Тиэко. Передавала тебе привет, – вдруг как будто невзначай заговорил он про свою младшую сестру, которая теперь жила в Сасэбо.
– Надеюсь, Тиэко-сан здорова.
– Да, сейчас всё хорошо. У неё тоже, пока в Токио жила, нервы расшалились – ты помнишь, какая она была.
– Помню. Но чтобы прямо нервы…
– А ты не замечал? По правде говоря, она тогда будто рассудком повредилась. То плачет, то хохочет, а то болтает что-то странное.
– Странное?
Прежде чем ответить, Мураками толкнул стеклянную дверь в кафе. Там он занял столик у окна, я сел напротив.
– Так вот, о странном. Забавно, что я тебе до сих пор не говорил. Тиэко рассказала мне перед отъездом в Сасэбо.
Как ты знаешь, её муж – морской офицер. Во время войны в Европе его корабль, «А.», отправили в Средиземное море. Пока мужа не было, Тиэко переехала ко мне, но ближе к концу войны у неё неожиданно случился нервный срыв. Может, оттого, что письма от мужа вдруг прекратились – а раньше приходили раз в неделю. Он ведь уехал меньше чем через полгода после свадьбы, так что Тиэко буквально жила этими письмами. У меня даже дразнить её не хватало духу, хотя обычно я не церемонюсь.
Тогда всё и случилось. Однажды… да, как раз одиннадцатого февраля, в День основания государства… С самого утра зарядил дождь, было очень холодно, но Тиэко внезапно заявила, что поедет в Камакуру, развеяться – мол, давно не бывала. Там живёт её школьная подруга, которая вышла замуж за одного коммерсанта. Я ещё подумал: очень странно тащиться в Камакуру под дождём, когда в этом нет никакой необходимости. Мы с женой уговаривали Тиэко отложить поездку до следующего дня, но сестра заупрямилась и непременно хотела сделать по-своему. В конце концов она быстро собралась и в сердцах вышла из дому.
Тиэко собиралась заночевать в Камакуре и вернуться только на следующий день – однако вскоре явилась домой, насквозь промокшая и смертельно бледная. На расспросы сказала, что шла пешком, без зонтика, от Центрального вокзала до трамвайной остановки Хорибата. Но почему? Вот тут-то и начинается странная история.
Когда Тиэко пришла на Центральный вокзал… нет, до этого случилось кое-что ещё. В трамвае, куда она села, все места были заняты. Едва взявшись за кожаную петлю на поручне, она заметила: в окне проступил морской пейзаж. Трамвай ехал по улицам Дзинботё, никакого моря там быть, разумеется, не могло, но, тем не менее, за стеклом поверх затуманенных улиц катились волны. В струях дождя даже проступила размытая линия горизонта. …Если вдуматься, то выходит, что в тот момент Тиэко уже была не в себе.
Стоило ей войти в здание Центрального вокзала, как прямо у входа с ней поздоровался носильщик в форменной красной фуражке, спросив:
– Как поживает супруг?
Это, конечно, было странно. Ещё более странно, что саму Тиэко вопрос совершенно не удивил. Она даже ответила:
– Спасибо на добром слове. Только я ничего не знаю, от него в последнее время совсем нет вестей.
– Пойду тогда повидаюсь с вашим супругом, – неожиданно ответил носильщик.
