— Тебе-то что! Ты всё равно умрёшь раньше меня. Ведь и мне невесело так сохнуть. Я не из хвастовства остаюсь вдовой. Иной раз ночью, когда не спится от боли в суставах, так и думаешь, что всё это глупое упрямство. Бывает и так, да видишь… Вспомнишь, что всё это ради семьи, ради Хиро… а всё равно плачешь и плачешь.
О-Суми только молча смотрела на невестку. Она ясно поняла одно: сколько ни старайся, не знать ей покоя, пока она не закроет глаза. Позже, когда невестка выговорилась до конца, она снова надела свои большие очки и почти про себя заключила разговор так:
— Видишь, о-Тами, в жизни не всё делается по рассудку, подумай-ка об этом! А я ничего больше не стану тебе говорить.
Минут двадцать спустя кто-то из деревенских парней медленно прошёл мимо дома, вполголоса напевая песенку: «Молодая тётушка / Нынче вышла на покос. / Эй, ложись-ка, травушка, / Срежу я тебя серпом». Когда песня замерла вдали, о-Суми ещё раз поверх очков кинула взгляд на невестку. Но о-Тами только зевала, вытянув ноги.
— Ну, давай спать! Завтра вставать рано.
С этими словами, захватив ещё горсть гороха, она устало поднялась от очага.
После этого о-Суми молча страдала три-четыре года. Это было страдание старой, выбившейся из сил клячи, на которую надели хомут. О-Тами по-прежнему без устали работала в поле. О-Суми по-прежнему не покладая рук исполняла мелкую домашнюю работу. Однако она всё время была под страхом невидимого кнута, то и дело выслушивая упрёки и выговоры от резкой о-Тами: то за то, что не согрела ванну, то за то, что забыла подсушить ячмень, то за то, что выпустила быка. Но она безропотно терпела. Отчасти по привычке к терпению и покорности, отчасти потому, что её внук Хиродзи привязался к ней больше, чем к матери.
С виду о-Суми почти не изменилась. А если и изменилась, то лишь в том, что уже не хвалила невестку, как раньше. Но эта ничтожная перемена не привлекала особого внимания. По крайней мере, соседки всегда говорили о ней: «О-Суми? Она, слава богу…»
Однажды в летний солнечный полдень о-Суми судачила с соседками в тени виноградных лоз, закрывавших вход в амбар. Жужжали слепни в хлеву, и больше кругом не слышалось ни звука. За разговором соседка всё время курила коротенькие сигареты: это были окурки сына, которые она усердно подбирала.
— А что о-Тами? Верно, косит? Такая молодая, а всё делает сама!
— Что уж! Для женщины домашняя работа куда лучше.
— Нет, видно, ей больше по душе работа в поле. А моя невестка после свадьбы вот уже семь лет ни разу в поле не выходила, — ну, хоть бы пополоть. Целыми днями только и знает, что на детей стирать да одежду чинить.
— Оно и лучше! Чтобы на детей приятно было посмотреть, да и самой принарядиться — хоть перед людьми не стыдно.
— Да, нынешняя молодёжь не любит полевых работ. Ой, что это там грохнуло?
— Это? Это бык стрельнул.
— Бык? Здорово!.. Да, полоть в такую жару да под солнцем и молодой-то трудно.
Так мирно беседовали старухи соседки.
Больше восьми лет после смерти мужа о-Тами одна держала на своих женских плечах всю семью.
За это время её имя постепенно стало известно за пределами деревни. Она не была уже больше молодой вдовой, которую день и ночь снедает «хозяйственная лихорадка». И, конечно, не была больше для деревенской молодёжи «молодой тётушкой». Зато она стала примерной невесткой. Образцом женской добродетели. «Посмотри на о-Тами-сан!» — можно было услышать от всякого, как поговорку. О-Суми не жаловалась на свои страдания даже соседкам. Ей и в голову не приходило жаловаться. Но в глубине души, может быть, и не совсем сознательно, она ещё таила какую-то надежду на провидение. Однако и эта надежда таяла, как пена. Теперь ей не на кого было опереться, кроме внука Хиродзи. О-Суми сосредоточила на двенадцатилетнем мальчике всю свою любовь. Но часто ей казалось, что она может лишиться и этой последней опоры.
Однажды в ясный осенний день Хиродзи со связкой книг под мышкой стремглав прибежал из школы. В это время о-Суми, ловко орудуя большим кухонным ножом, готовила перед амбаром финиковые сливы для сушки. Хиродзи легко перепрыгнул через циновку, на которой сушился ячмень, и, сдвинув ноги, почтительно поздоровался с бабушкой. Потом ни с того ни с сего серьёзно спросил:
— Слушай, бабушка, моя мама — самый замечательный человек?
О-Суми невольно придержала нож и взглянула на внука.
— Почему?
— Это сказал учитель на уроке морали. «Мать Хиродзи — самый замечательный человек во всей округе».
— Учитель?
— Да, учитель. Это правда?
О-Суми сначала смутилась. Даже внука учат в школе такой лжи! Для о-Суми большей неожиданности не могло быть. Но после минутного замешательства, охваченная приступом гнева, о-Суми принялась ругать о-Тами так, что сама на себя стала непохожа.
— Это ложь, это сплошная ложь! Твоя мать до одури работает в поле, вот отчего для других она и замечательная. Но она дурной человек. Она попусту гоняет бабку то туда, то сюда, она грубая.
Хиродзи испуганно смотрел на изменившуюся в лице бабушку. А о-Суми, может быть, испытывая раскаяние, вдруг заплакала.