Тут же жалею о своих словах, но обратно их уже не вернуть, поэтому я выхожу из кабинета женщины, не вымолвив больше ни единого слова. Взлетаю вверх по лестнице, пока она не опомнилась. Беру сумку, с которой хожу в спортивный зал, закидываю туда необходимые на первое время для жизни вещи. Одежду, ноутбук, телефон. Встаю на кровать, отодвигаю в сторону картину с унылым пейзажем, достаю конверт с накопленными деньгами. Прячу его в карман толстовки.
Слышу стук трости в коридоре. Ругаюсь сквозь стиснутые зубы. В момент паники не придумываю ничего лучше, чем кинуть сумку в кусты через окно. Застываю посреди комнаты, смотря на дверь, которая медленно отворяется, впуская бледную и запыхавшуюся женщину.
— Что ты делаешь здесь? Я разве неясно выразилась? Пошёл прочь из моего дома. И даже не смей ничего с собой взять. Каждая вещь в этом доме принадлежит мне, — наставляет на меня дрожащий палец.
— Ладно, ладно! — вскидываю руки вверх.
— Я даю тебе возможность передумать, Мирон. И извиниться за все те гадкие слова, которые ты мне сказал, — качает головой женщина.
— Мне не за что извиняться, — складываю руки на груди и опускаю голову, смотря на бабушку исподлобья. — Мне надоело извиняться за всё то, в чём я не виноват.
— Уходи. Мои глаза не желают больше тебя видеть. И даже не пытайся вернуться. Ты больше мне не внук. Я отрекаюсь от тебя, — говорит сухо, в гневе раздувая тонкие брови.
— Ладно. Как скажешь, бабушка, — кривлю губы в ухмылке.
В носу до отвратительного унизительно щипает, а в грудной клетке на части всё разрывается от боли. Как бы сильно мне хотелось верить, что она любит меня и переступит ради меня через собственную гордость.
Но эта история не про Александру Семёновну. Она никогда не извиняется и не меняет своего решения. Она не умеет любить. Она не умеет идти на компромиссы.
— Пока, — проскальзываю мимо неё, нарочито не касаясь женщины, чтобы показать всё своё презрение и отвращение. — Счастливо оставаться в этом склепе.
— В который ты не сможешь попасть, когда прибежишь обратно, трусливо поджав хвост и скуля, что ничего не вышло. Помяни моё слово, Мирон, помогать я тебе не стану. Да услышит Бог мои слова, — летит мне в спину.
Я сбегаю по лестнице в холл, застываю у подножия и окидываю взглядом доступные обзору уголки дома. Здесь я вырос. Всё слишком родное и дорогое сердцу. Пусть вычурно и холодно, но это не отменяет того факта, что этот дом был мне родным.
— Ключи не забудь оставить! — слышу за спиной.
Оборачиваюсь. Женщина стоит с тростью на верхней ступени лестницы. Бледная и с выбившейся из идеальной причёски прядью, что совсем на неё не похоже.
— Конечно, бабушка, — хмыкаю.
Достаю из заднего кармана джинсов ключи и вешаю в ключницу у входа. В последний раз окидываю взглядом холл, а потом задерживаю глаза на женщине.
— Пока, бабушка, — каждая буква этих двух слов горечью разливается на языке.
— Уходи. Ты больше мне не родной, — отворачивается, впившись пальцами в перила.
— Пока, — шепчу под нос.
Выхожу из дома, рукавом толстовки утираю ставшие влажными глаза. В голове тут же слышу голос бабки.
Со злостью бью кулаком в стену, но уходить не спешу. Я прислоняюсь ухом к двери и прислушиваюсь к звукам внутри. К постукиванию трости. И лишь когда убеждаюсь, что она спустилась по лестнице и ушла в свой кабинет, огибаю дом и достаю сумку из кустов. Проверяю, цел ли ноутбук. Но сегодня мне катастрофически не везёт. На экране ноутбука пошли трещины, на кнопку включения и выключения он никак не реагирует.
— Вот засада, — ругаюсь себе под нос.
Прячу испорченный и недееспособный ноутбук в сумку и покидаю двор, в котором прошло моё детство. Набираю номер Мота.
— Что такое, брат? Снова в клуб хочешь завалиться? Прости, брат, но я совсем не готов к новым приключениям. Я ещё не отошёл от сегодняшней ночи, — сонным голосом говорит друг в трубку.
— Слушай, Мот, мне помощь твоя нужна.
— А чё надо? — настороженно интересуется парень.
— Я с бабкой поссорился, ушёл из дома. Пустишь меня на несколько дней пожить?
В трубке устанавливается напряжённая тишина.
— Слушай, Мирон, я бы рад, но я не могу. Я через пару часов улетаю, поэтому вообще никак. Хата стоит дорого, я не смогу снимать её для тебя. Ты сам понимаешь, моя семья не так богата, как твоя.
Я криво усмехаюсь, в миг осознавая, на чём именно строилась моя дружба с этим человеком.
— А денег хоть можешь занять? — задаю вопрос чисто ради спортивного интереса.
И Мот не подводит. Отвечает примерно то, чего я от него и ждал:
— Слушай, вообще никак. Я на мели. Я утром у тебя занять хотел, но твоя бабка… Спутала все планы.
— Ты мне ещё не вернул двести тысяч, — напоминаю вскользь.
— Жлоб, — говорит Моторов и скидывает вызов.
— Жлоб, — повторяю охрипшим голосом, смотря в погасший экран телефона.
Смеюсь горько, запрокинув голову назад. Вот и всё, Мирон. Доигрался на нервах бабки. Добился своего — свободен. Только почему так горько? Ни друзей, ни денег, ни крыши над головой, ни работы. У меня нет ничего. Абсолютно.