Такое родное и любимое. Искажённое от грусти и боли, которую безумно сильно хочется стереть.
— Моя бабушка была балериной, — говорит с вымученной улыбкой Мирон. — Она была из бедной семьи, в которой едва сводили концы с концами, но увлечение дочери поддержали. Она добилась невероятных высот, была примой. До двадцати трёх лет она была звездой. Пока не попала в аварию, которая перечеркнула всё. Она переломала обе ноги. Правую собирали по косточкам, и бабушка осталась хромой на всю жизнь. Больше в балете ей не было места. Зато туда она попыталась запихнуть сначала мою мать, потом и меня. Бабушка… Она всегда была слишком строга. Излишне. Контролировала каждый мой шаг. Видимо, допустив ошибку в воспитании своей дочери и решив, что была недостаточно с ней строга, бабушка решила получить второй шанс.
— Тебя тоже били? — ладошками поглаживаю лицо молодого человека.
— Били… — грустно улыбается молодой человек. — У неё трость с набалдашником, которым она била по спине, чтобы я выпрямился. Её методы наказания были весьма… жестокими. В академию я сбежал из-за ссоры с ней.
Мирон смолкает, хмурит брови, а на его лице отражается тоска. Я мягко провожу кончиками пальцев по хмурой складке, пытаясь её разгладить.
— Сколько ты с ней не разговариваешь?
— Со дня нашей встречи, — отвечает ровно, но я замечаю вину на дне его глаз.
— Почти два месяца! Ты хоть сказал ей, что поступил?
— Нет, — отрицательно качает головой. — Только матери. Уверен, она передала.
— Мирон! — я сильнее сжимаю его лицо ладошками. — Как бы сильно ты на неё не злился, тебе следовало ей сказать, что с тобой всё в порядке! Она же всё равно любит тебя.
— Она сказала, что я ей больше не внук. Отреклась от меня, — ухмыляется уголком губ, а у меня сердце разрывается от боли, когда я вижу уязвимость в его глазах.
Боже мой. Мой мальчик. Как же ему больно.
— Мирон, — я встаю на колени, как и он. Теперь мой любимый снова выше меня. Я смотрю в его красивые карие глаза, в которых вижу собственное отражение. — Напиши, мой родной. Напиши бабушке о том, что с тобой всё хорошо. Как бы сильно ты не злился, как бы сильно не было больно, она имеет право знать. Тебе не нужно с ней общаться, но она твой единственный родной человек.
— Ты ошибаешься.
— Что? В чём?
— Ты мой родной человек.
— Мирон, — я лбом вжимаюсь в скулу парня и часто дышу, вновь пытаясь прогнать слёзы, — я боюсь, что всё снова пойдёт прахом.
— Я не позволю никому это разрушить, — заправляет волосы мне за уши. — Слышишь, маленькая? Я не позволю. Ты самое светлое, что было и есть в моей жизни. Я всё готов отдать за твою улыбку. И если мне придётся идти против всех, я пойду. Чтобы быть с тобой.
— И я, — шепчу с нежной улыбкой, поглаживая щёку любимого.
— Звёздочка, — вдруг хрипит Мирон, опуская взгляд на мою грудь.
— Боже, — я торопливо начинаю натягивать рубашку, которую парень несколько минут назад стянул с меня.
Мои щёки горят от смущения. Я кусаю нижнюю губу, непослушными пальцами пытаюсь застегнуть пуговицы. Но Мирон накрывает рукой мои подрагивающие пальцы.
— Мир, — шепчу смущённо, когда молодой человек отводит мои руки в стороны и кончиками пальцев прикасается к ключицам, заскользив ими вниз, — меня это смущает.
— Ты такая красивая, Аврора, — парень подаётся вперёд и целует шею и ключицу.
Он кладёт руки мне на талию, тянет вверх, ставя меня на ноги. Теперь его губы скользят по моим рёбрам, спускаются к животу и задерживаются на пупке. После чего молодой человек начинает целовать мой шрам.
— Откуда он? Ты не сказала в прошлый раз.
— Я ненавижу это вспоминать. Но… Мне было пятнадцать, когда мама сообщила, что встретила мужчину и собирается за него замуж. Я всё ещё надеялась, что они с папой сойдутся. Что он вернётся. Я умоляла маму подумать, но моё мнение никогда не интересовало её. Тогда она дала мне пощёчину за то, что, по её мнению, я слишком дерзко с ней разговаривала.
— Как знакомо, — с горечью хмыкает мой любимый.
— Да. Знакомо. Слишком часто мне затыкали рот. Я была безумно зла на неё и ушла из дома. Я ушла на заброшенную стройку, где упала и свалилась на штырь. Я потеряла много крови. Мне повезло, что пришли паркурщики. Только благодаря им я осталась жива. И знаешь, что самое отвратительное, Мирон? Она пришла ко мне в больницу и наорала. Не осталась со мной в больнице, и ушла. Уехала вместе со своим женихом отдыхать к морю. С ним и с его детьми. Которым после она верила куда больше, чем мне. А, точнее говоря, мне она не верила совсем.
— Моя девочка, — парень целует мой шрам.
— Он некрасивый, — я пытаюсь прикрыть его.
— Что может быть некрасивого в том, что является частью тебя, Аврора? — спрашивает серьёзно и чуть сурово.
Я теряюсь и хлопаю глазами, смотря в запрокинутое лицо Мирона.