Пелагея обошла нас с Верой кругом и встала у нее за спиной. Сейчас мы с Пелагеей глядели друг другу в глаза через плечо моей сестры. Ворожея секунд десять буравила меня взглядом, словно пытаясь углядеть в моих глазах подвох. Мысли мои прочесть она не пыталась — понимала, что в данной ситуации это невозможно. Ни я, ни она не обладали сейчас решительным преимуществом в силе, а потому, выведать мои тайны Пелагея пыталась по старинке. Ничего не обнаружив в моем пустом взгляде, она закрыла глаза, развела руки в стороны и начала бубнить, какую-то тарабарщину на своем, ворожейском. Фолиант, что лежал позади меня, тут же воспарил над землей, раскрылся на нужной ей странице и из него начал литься приятный теплый свет. Краем глаза я заметил, как его пустые страницы начали заполняться какими-то письменами. Вот уж поистине удивительная штука, этот фолиант. Кому-то он открывается полностью, подчиняется и помогает, а кому-то приходится у него дозволения спрашивать и выцеживать секреты по капле.
И я, в целом, не в обиде — эта книжечка уже на многое глаза мне открыла. Да и с Пелагеей он был куда дольше знаком, нежели со мной. Он потому ей и подчинялся так легко, что чувствовал в ней родственницу своей прежней хозяйки. Я же был для него чужаком, хоть и с силой Варвары. Иными словами, если у фолианта было бы сознание, я был бы для него выносом мозга. Пахнет домом, родней, а если по крови судить — хрен какой-то с горы. Не мудрено, что эта книжонка не спешила своих секретов мне выдавать.
И главное головой я все это понимаю, но все же легкий укол ревности сейчас ощутил. Этот фолиант мог бы и не выделываться, все одно я уже ворожей. Не сегодня, так через сотню лет, мы бы с ним подружились. Проблема была в том, что информация о том, как вызволять вурдалаков из небытия, мне была нужна здесь и сейчас. Не завтра, не через десять лет, а сегодня. Иначе Вера могла слишком сильно сродниться с вурдалачьим естеством и уже не захотеть возвращаться к нормальной жизни. Да и к жизни в целом. Вон, Алиса, очень даже довольна своим посмертным состоянием кровососки и даже видит в этом плюсы.
В общем, для реализации задуманного мной плана, мне было необходимо добыть информацию о древнем обряде возвращения вурдалаков к жизни. А фолиант силы открыть на нужной странице могла только Пелагея. Вот ей и карты в руки. А я пока посмотрю, да поучусь.
— Глаза закрой! — приказала мне Пелагея.
— Это еще зачем? — возмутился я.
— Мешаешь. Много мыслей, сосредоточиться не даешь.
— А ты что уже в меня подселилась?
— А чего тянуть? — резонно переспросила Пелагея.
— Не знаю, — честно признался я. — Мне казалось, подселиться в чужую голову не так просто.
— Так, я не мысли твои читать туда полезла, их ты мне ни за что на свете не откроешь. Мне канал твой нужен, с него то я силой и воспользуюсь.
— А много надо?
— Не твоего ума дело. Ты сестру хочешь спасти? — Я кивнул и угукнул. — Ну, тогда, закрой варежку, да зенки свои прикрой. Говорю же, мешаешь!
— Ну и пожалуйста.
Мне, в целом, не было никакой надобности лицезреть работу Пелагеи вживую. Все, что она делала, я параллельно считывал и контролировал из посмертия. И да, она действительно не лезла в мое подсознание, довольствуясь лишь той частью моего естества, из которого я сам силу обычно черпал для работы.
Я, кстати, в последние месяцы довольно часто пребывал сразу в двух ипостасях, общаясь с людьми и всякой нечистью. Можно сказать, я эту свою способность в привычку превратил. А что, как по мне, очень удобно — не вываливаясь целиком из реального мира, я могу через посмертие, словно через специальный фильтр, на суть вещей взглянуть. Ощущение, словно через приоткрытую дверь подсматриваешь за тем, что творится там, куда простому смертному путь заказан. Через посмертие вообще много чего интересного увидеть можно. Можно, к примеру, увидеть ауру и настроение человека. Понять по косвенным признакам лжет он тебе или правду говорит, или, скажем, узнать как он на самом деле к тебе относится. И это я уже молчу о том, что через посметрие видны пробои в ауре, прилипшие к людям сущности, проклятья, установки и даже лярвы. Углубляться в суть всех этих понятий не буду, скажу лишь одно — крайне полезная штука этот «посмертный фильтр».
Я в последний раз взглянул на обезображенное ненавистью лицо сестры и закрыл глаза, повинуясь воле Пелагеи.
— Все будет хорошо, роднуль, — прошептали мои губы.
В целом, если бы мы тут кино снимали, конкретно для этой трогательной сцены я мог бы еще пару-тройку банальных фраз придумать. Я даже мог самостоятельно озвучить их, пустив скупую мужскую слезу. Разумеется, умелец оператор показал бы все это крупным планом, выдавливая из наивного зрителя эмоцию жалости, а хитрый композитор исполнил бы для этой душещипательной сцены что-нибудь в D минор. Но, что хорошо для художественного произведения, то хреново для для действительности. Не купилась бы ворожея на мою актерскую игру, а посему, палку я все же решил не перегибать. Нашим с Пелагеей паритетом силы все же нужно было правильно воспользоваться.
— Все, ворожей, готово!
