Мы шли по шатким деревянным мосткам, проложенным внутри комнат, которые полностью перестраивались. В воздухе стоял преследующий нас запах зерна, даже если цемент уже давал о себе знать своим влажным присутствием. Как только мы открыли дверь, которая вела в Тронный зал, блеск золота и великолепие потолка ослепили и захватили дух. То же самое должны были чувствовать и крестьянские дети, которые, играя, скатывались с гор насыпанного, хранящегося зерна, и внизу, упираясь ногами, открывали эту волшебную дверь.
В 6 утра я начал наблюдать за старой женщиной, которая полола траву вокруг цветов. Мне хотелось пожать ей руку, чтобы выразить свою нежность, видя, как она работает, несмотря на свои почтенные годы. Она просит, чтобы я наклонился выслушать ее. У нее светлые глаза и загорелое морщинистое лицо. Говорит мне шепотом: «Помни, после нас, не будет больше нас».
Будьте спокойны: Юрий Купер — великий художник. Живет в Москве, в Париже и Нью-Йорке. Кисти, пила, молоток, тюльпаны рождаются из грязи палитры, которая и есть мир со всем его мусором. Предметы, плененные мазками краски, они как материя, которая группируется в одной точке, превращаются в инструменты работы для человека. Купер хочет выявить для нас состав и существо материи, которая сгущается, и с гордостью демонстрирует себя в собственном трудном созидании. В этих его творениях нет показной яркости, они стараются раствориться в сущности, которая их породила.
Есть у меня огромное желание умерить в себе восторги перед всем тем, несомненно грандиозным, что было создано людьми. Хотел бы обрести дар изумления, свойственный примитивному человеку, который видит еще, как падает снег. Мы потеряли способность к восхищению, которое позволяло нам верить в святость мира. Необходимо возвратиться, сделаться вновь преданными и благодарными детьми природы, частью которой являемся и мы сами, со всеми растениями, водой, воздухом, цветами, животными. Я не говорю, что надо обрести нежность монахов Дзэн, которые способны устроить похороны опадающим цветам, но мы обязаны остановить это наше зло, направленное против Земли. Полунин — один из самых великих клоунов мира (в марте он будет в Турине — спешите смотреть его). Более всего восхитило меня его появление, выход на сцену из-за небольшого укрытия, чтобы постепенно, не сразу обнаружить себя, встретиться с публикой. Был в нем страх и растерянность солдата, брошенного на передовую. После, когда шаги привели его к рампе, он застыл, изумленный и застигнутый врасплох взрывом аплодисментов. И долго оставался неподвижным, рассматривая зрителей с выражением потерянной радости. Наконец, он повернулся, и тогда пластмассовый шарик, который свешивался с потолка, стал для него загадочным и непреодолимым препятствием. Его беззащитная разрушительная наивность потрясла меня, хотя и сам спектакль в целом, созданный им и его труппой, был полон поэтических открытий, которые рождаются и умирают, чтобы раствориться в замедленном движении танца пакидерм.
Мы побывали в мастерской у Тышлера, величайшего художника, друга Шагала, еврея, как и он. Был он в байковой клетчатой рубашке, поверх которой небрежно накинута кофта того же серо-зеленого цвета. Шерстяные брюки держались под выступающим животом с помощью ремня. Тем же способом, каким прежде, подвязывались веревкой. В мастерской было множество картин, поставленных у стен, совсем немного места оставалось для мольберта, пары стульев и старого дивана, стоящего за небольшим столом.
Тышлер сам показывает нам картины, с трудом освобождая их, словно тасуя гигантские карты своей волшебной колоды. Перед нами возникают портреты женщин, похожие на сказочных кукол или на манекены, у которых на голове фантастические шляпы из кораблей, цветочных ваз, каруселей или торты с зажженными на них свечками.
Тышлер познакомился с Флорой, своей будущей женой, в Ташкенте в годы войны. На первое свидание он принес ей в подарок книгу о Леонардо да Винчи и сказал, что эта книга способна выразить все лучше, чем он сам. Тогда Тышлер писал портрет поэтессы Ахматовой, также эвакуированной в Ташкент, где его самого навсегда заворожили своими узорами узбекские тюбетейки. Мы заговорили о снах, и он вспомнил, что в Киеве, в годы его юности, одна учительница посоветовала держать всегда чистый лист бумаги у изголовья, чтобы сразу же записать на нем то, что приснится.
В 20-е годы Тышлер и Шагал вместе делали спектакли для еврейского театра, которым руководил великий актер и режиссер Михоэлс. Министром культуры в то время был Луначарский. Он вызвал к себе обоих художников, подавших просьбу об отъезде в Париж для учебы. Министр дал разрешение лишь Шагалу, а Тышлеру сказал: «Саша, ты талантливее и должен остаться в России и для России. Я ведь знаю, что Марк из Парижа не вернется».