Лавина беспорядочных образов, нахлынувшая на меня при виде монастырских руин, вскоре иссякла. Я шел по обсыпавшимся камням и прогнившим балкам, пока не наткнулся на яму, куда побросали спрессованные шары из бумаги. Их было штук сорок, и я никак не мог понять, для чего они были нужны. Взял один из них и показал его старому разносчику. Он сказал мне, что ими как углем растапливали печи в последний год войны, когда монастырь был действующим, и здесь прятались беженцы. Эти шары делали из бумажных отходов, выброшенных писем, а часто и из ценных документов, украденных из библиотеки монастыря. Не знаю почему, я подумал, что внутри шара, который держал в руках, было письмо от моей жены. Тогда я разворошил этот спрессованный комок бумаги. Оказалось, он сплошь заполнен какими-то расчетами. Бумага, ставшая словами и цифрами…
Ремоне провел почти весь день в поисках тряпья, которое прежние жители выбрасывали в канаву. Туда во время дождя выплескивалась накопившаяся в листьях вода, как из ложек. Когда Ремоне находил лоскуты старой одежды, то срывал с нее пуговицы. Он их собирал и выкладывал в ряд на настенной полке в своей комнатке — специально отведенное для сна пространство под деревянной лестницей. Лестница шла к потолку лишь для того, чтобы хранить на своих ступеньках башмаки с налипшими на них комьями грязи, кучи бумаги и ржавые консервные банки. Ремоне больше всего нравились чуть пожелтевшие костяные пуговицы, которые когда-то использовались для нижнего белья. Мама в детстве давала Ремоне в руки длинную нитку, по которой пускала пуговичку взад-вперед, и так он проводил время. В один прекрасный день малыш порвал нитку и проглотил пуговичку…
Запах лимона сопровождал Женщину до ручья с выступающими наполовину из воды валунами. Ей хотелось избавиться от дурных мыслей. Ни в ее поступках, ни в поведении не было ничего постыдного. Сохраняя верность мужу, ей не удавалось, однако, избавиться от фривольных игр воображения. Она была пленницей мысленного непослушания, приносившего ей слабое утешение, но уводящего от реальной жизни. Теперь в ней проснулось желание служить и всецело подчиняться. В эти дни она была счастлива, стоя на коленях перед полем Луизы, которое своим ароматом вселяло в нее спокойствие и чувство защищенности.
Однажды утром Женщина повстречалась мне. Я смотрел издалека, как она молилась. Без сомнения, она была хороша собой. Однако во всей ее фигуре не было и намека на чувственную открытость. Скорее, хрупкость, которая придавала ей монашеский вид. Возможно, медленные жесты и движения женщины — словно они с опозданием повиновались ее же воле — и вызывали мое любопытство. Она сразу заговорила со мной о преимуществах покорности, необходимости подчиниться некому убеждению, о своем желании быть ведомой: «Нами управляют всегда указующие стрелы». Она говорила о своей любви к аромату травы, доносившемуся из маленькой церкви, который омывал ее волнами спокойствия. Когда пришел мой черед говорить, я рассказал о своем трепетном отношении ко всему забытому и покинутому.