Современный итальянский язык существует, по мнению Гуэрры, как способ коммуникации, диалект же, кроме этого, дает возможность для самовыражения. В словах, высказанных на диалекте, чувствуется тело и запах тех, о ком говоришь. По выражению молодого итальянского критика Анжело Гульельми, — чувствуешь — чистые или грязные у него руки. На диалекте выразимы и ирония, и симпатии народа, чего нельзя сказать об общеупотребительном итальянском, который слышишь каждый день по радио или телевидению.
Диалект исходит из уст народа, обладая своеобразной и предопределенной стилистикой и поистине фантастической спрессованностью.
Стихи его просты, бесхитростны и прекрасны. Они лишены аллегорий и символов, и их образы не расшифровываются — не разлагаются — как нельзя разобрать часовой механизм, без того чтобы он не остановился. Они выражают правду, красоту не расчленяя их, а отражая — целокупной радостью творчества и бытия. Они чем-то напоминают мне средневековую японскую хокку, полную чистого, дзеновского созерцания:
Вот и все стихотворение!
Кроме большого количества прозы и стихотворных сборников, Гуэррой написано множество киносценариев для теперь уже знаменитых фильмов. Он сотрудничал и с Микеланджело Антониони, и с Рози, и с Федерико Феллини. В «Амаркорде» Феллини целый эпизод о сумасшедшем на дереве вышел из стихотворения Гуэрры «Кот на абрикосовом дереве».
Все лучшие кинорежиссеры — всегда поэты. Вспомним имена хотя бы некоторых из них — Довженко, Феллини, Виго, Антониони, Бергман, Параджанов, Бунюэль, Куросава. Кино рождено поэтами. И поэтому Тонино Гуэрра не случаен в нем.
В стихах из сборника «Волы», которые сегодня предлагаются вниманию читателей, вы найдете многое — и тонкий юмор, и печаль, и радость, и страдание, и надежду. Он очень нежный и ранимый — этот крестьянин из Романьи, лишенный кожи.
I
ГОСПОДИН МЭР,
это — площадь, а это — ее стены: такие, как всегда. Однако жизнь со временем изменилась. Должен начать издалека, чтобы дойти до сути, до главного зерна моих посланий. Знаю, что в прошлом здесь были поля и огороды, а затем пространство отгородили, чтобы создать место встреч горожан, убегающих с высокого средневекового города. И тогда все бабочки, и жуки тоже, осы и дикие птицы покинули этот остров, который сделался перекрестком встреч и рукопожатий, велосипедов и автомобилей. Помню, ребенком я видел ветер, который еще поднимал пыль на Главной Площади, и снег зимой мягким голосом проводил полосы по небу и закрывал рот шумам. И тогда люди собирались на Площади, прислонясь спиной к стенам, или под портиками и радостно смотрели на этот праздник, который объединял тела. Теперь удивление не выходит за оконные стекла или закрыто дверцами машин. Кто способен (сумеет) созвать нас на Главную Площадь? Какой колокольный звон необходим, чтобы всем вместе насладиться этим спектаклем? Снег падает не для одного одинокого человека, закрытого в собственной клетке страха.
II
ГОСПОДИН МЭР!
На этой Площади пасся лев, убежавший из цирка «Орфей». Это он испугал охотничьих собак диким запахом, исходившим от его шкуры. И тогда все ружья города выглянули из окон и выплюнули огонь на животное возлежавшее под памятником Павшим, словно он и сам был частью этого монумента или подражал позе других каменных львов, которых мы видим у врат старинных соборов. Льва сварили и съели. И люди рассуждали с полными Африкой животами, сидя на стульях, вынесенных из кафе на площадь. Должен ли я дождаться появления носорога, чтобы вновь состоялся праздник горожан, полный счастливого единения.
III
ДОРОГОЙ МЭР,
я видел эту площадь в августе 44-го, полную быков, которых немцы пригнали из Равенны, чтобы потом, разделанными, отправить в голодные города Германии. Я видел Площадь, полную солнца и покрытую засохшим навозом после отправки этих животных. И во всем этом горестном беспорядке живодер, потакая властям, старался поймать и удавить бродячую собаку. Какое абсурдное, нелепое соблюдение порядка в таком распадающемся мире. Я стоял в тени одной из колонн, переполненный состраданием к собаке, которая рылась в навозе в поисках пищи. Когда живодер был готов бросить веревку с петлей в горячий воздух, я закричал, собака испугалась и бросилась бежать по дороге к реке. Но уже дуло винтовки в руках у фашиста уткнулось мне в спину, и я пересек Площадь, плененный «петлей» этого безграмотного палача. В то время пустота и безлюдье Площади были оправданы.
IV
СИНЬОР МЭР,