Американцы уже высадились на французском берегу и двигались в нашу сторону. Я спал вместе с другими пленниками в полуразрушенной церкви, укрываясь сеном. Однажды утром, при первых лучах рассвета, мы почувствовали, что земля начала дрожать. Осторожно вышли из церкви. В небе увидели первые V-2 — изобретение фон Брауна, которые летели бомбить Лондон. А под ногами дрожала земля, так как на нас наступала тысяча американских танков. Вскоре появились английские самолеты и начали бомбить немецкие линии — началось наше бегство. Я бежал между немецких грузовиков, буксирующих в грязи, вниз по склону оврага. Впереди было поле, где только что появились зеленые ростки озимого хлеба. И вдруг я замер, остановился, увидев собаку. Она не давала маленькой группке овец подойти к озимым. Они хотели есть, принимая зеленые ростки за траву. И вот я больше не вижу войны, не слышу отчаянных криков раненых. Я обращаюсь прямо к собаке, которая не пускает овец: «Ты просто кретин, — кричу я, ты понимаешь, что только один ты, единственный, соблюдаешь в этом мире порядок». Пес едва удостоил меня взглядом, а тем временем ухватил непокорную овцу за ногу. Тогда я в отчаянии начинаю рвать зеленые ростки озимых и кидаю их овцам. Собака лает и в недоумении уводит свое маленькое стадо чуть дальше. Я опять начинаю все слышать и видеть и бегу отчаянно вниз. Там, в долине, стоял одинокий крестьянский дом. Упираюсь руками в стену, стою, стараясь отдышаться. Поднимаюсь по лестнице и оказываюсь на кухне. Никого нет, только стол накрыт. Стоят двенадцать тарелок, полных горячим, еще дымящимся супом. Немедленно сажусь и быстро начинаю глотать из одной тарелки. Не замечаю, когда заходят двенадцать прекрасных немецких юношей. Они элегантны — штаны и куртки из коричневой кожи, вокруг шеи белый широкий шелковый шарф. Это пилоты знаменитой эскадрильи «Ристоффен» — истребители. Один усаживает насильно меня назад, чтобы я доел свой суп. Не помню, как его проглотил, и тотчас же сбегаю по лестнице. Там меня хватает солдат, сидящий в сидекаре (мотоцикл с коляской), и везет в дальний маленький лагерь.
Пространство моих желаний все более суживается, окружая дом. И тогда вспоминается мне одна старушка в своем домике в горах, ждущая, когда проплывёт луна мимо средневековой щели ее окна.
Тишина становится пищей старости.
Моя маленькая студия в Пеннабилли уже почти континент. Годами наполнялась предметами, купленными по миру. Камни, грозди ржавого добра, которые все более затрудняют мое продвижение к окнам, чтобы увидеть долину, когда падает снег, и становятся белыми горы.
Всякий раз, когда безысходно тоскливо, мне нужна бедность, необходимо ощутить запах подгнившего дерева или вяжущий вкус плодов, сорванных тайком раньше времени. Представляю себя сидящим в сарае и стерегущим гору картошки. Как прекрасно дать увести себя далеко, следуя запаху. То я иду по мощеной дороге, то подставляю рот падающим каплям дождя. Я не ищу богатства, потому что оно никогда не сможет утешить меня. Я не имел его ребенком, и поэтому оно не может принадлежать мне. Единственное, чем ты обладаешь навсегда, это те вещи, которые были у тебя в детстве. Мы уже побывали в Раю. И часто, во всяком случае я, возвращаюсь в него, когда вхожу в лабиринты памяти, где живет мое детство.
Санкт-Петербург начинает готовить себя к 2003 году. Его праздник — 300 лет жизни. В моей машине звучит американская музыка. Поет Рей Чарльз. Чувствую, что эти голоса и эти мотивы не растворяются в воздухе, чтобы сделаться листьями и единым миром. Они оседают лишь в моей памяти, где уже оставили свой след в самые важные моменты моей жизни.
Все буквы, которые в прошлом слагали на крышах коммунистические лозунги, теперь упали на фасады домов, чтобы обозначить названия банков и слова реклам. Санкт-Петербург, без сомнения, один из самых красивых городов мира. И надо посещать его, особенно, во время белых ночей (июнь, июль), когда светло до рассвета. Свет растворяет в себе ночь, как пыль в длящейся ясности, и ты начинаешь чувствовать легкое электрическое дрожание. И это, быть может, самые сильные ощущения, которые тебе дарит этот город, созданный в основном итальянскими архитекторами вдоль Невы и по ее каналам, где спят долгие закаты.
Дворцовая площадь окружена автобусами и всеобъемлющий голос из громкоговорителя рассказывает туристам о возможных экскурсиях. Подходя к Зимнему дворцу, в котором расположился музей Эрмитаж, слышу за спиной шум быстрых шагов и на мгновение думаю о большевиках, которые в 17-м наспех пересекли площадь и свергли правительство. Но поскольку начался дождь, спешили американцы, покрытые легкими накидками из пластика, которые делали их похожими на коконы.