Альберто уезжает рано утром. Его жена еще в своей комнате. Когда он выходит на улицу, то видит, что все цветы осыпались. Он слышал, что ночью шел дождь и дул сильный ветер. Воздух стал холодным. Зовет жену, чтобы сказать, что цветы осыпались. Она выглядывает в окно и видит, что все вокруг до самого моря стало белым, как будто выпал снег. Спускается. В халате потерянно бродит в саду, наступая на лепестки, покрывшие траву. Собаки идут рядом, не лая и не устраивая праздника. Ее больше огорчают осыпавшиеся цветы, чем то, что произошло между ними. А может быть, то и другое. Второпях желает ему счастливого пути, и этот путь был на всю оставшуюся жизнь.
Один молодой человек, который был пленником в Германии, спустя два года по окончании войны захотел вернуться в Бонн, чтобы насладиться страданием побежденных немцев. На рассвете из окна гостиницы, довольный, смотрел на безлюдные развалины этого города. Пока вдалеке не показался маленький духовой оркестр, который четко выдавал военный марш ясными круглыми звуками. Откуда он появился и куда шел! В поведении музыкантов чувствовалось желание начать все сначала и нескончаемое упрямство немецкого народа.
И юноша зарыдал.
Я вышел на улицу и хотел перебежать на другую сторону Пьяццале Клодио, к газетному киоску. На аллее перед домом полно машин, стоящих на светофоре. Думаю все же успеть перейти дорогу до того, как загорится зеленый свет. Когда я уже в середине пробки, машины вдруг начинают двигаться, и один черный автомобиль задевает меня. Я отскакиваю и в бешенстве кричу на водителя. Вижу в пятидесяти сантиметрах от меня, через стекло заднего сиденья великолепное лицо Папы Иоанна XXIII с его летящими и чуть движущимися ушами. С легкой улыбкой Его Святейшество проводит в воздухе рукой сначала сверху вниз, а затем горизонтально в знак мимолетного благословения. Я почувствовал себя разрезанным на четыре половинки, как будто голова моя стала арбузом.
Мертвый город, как мертвый инструмент. Улицы, площади, переулки, которые раньше собирали голоса, образуя точную гармонию музыкального ящика, более не существуют. Я записал в разных местах мой зовущий голос, но на зов не откликнулось даже эхо. Шумы и оклики тонули в пыли. Падали на землю, как пустые гильзы к ногам стреляющих. Потом я записывал свист. Отошел от прибора, чтобы прослушать это на расстоянии. В десяти метрах уже не было слышно ничего.
Когда я родился, это был городок, полный грязи, не такой как теперь, а прежней, настоящей. Она начиналась в октябре вдоль всех деревенских проулков, и крестьяне несли ее на улицы и на площадь городка, приставшую к ботинкам, оставляли ее в магазинах, лавках и тратториях. Это был городок пыли, потрескавшихся стен, кривых и поросших мхом каменных оград, за которыми в комнатах было полно осколков черепиц и сухого цемента с галькой на полу. И между всем этим мусором сохранялись открытки с влажными видами Южной Америки. Должны признаться, из всей тысячи и более лет жизни моего городка, включая и годы моего детства, и моих родителей, годы их старости и глубокой старости моих четырех дедов — в памяти сохранились лишь звуки. Это были звонкие падения конских каштанов в ноябре вдоль вокзальной аллеи. Идти в густом тумане сначала к маленькому поезду с редкими остановками — он вручал нас соседнему рынку или вез на учебу — и обратно. Каштаны падали на землю, разбивая свою колючую оболочку, а я оборачивался, пугаясь, не преследует ли меня кто-то, и шарил глазами в тумане перед собой, чтобы понять, кто произвел этот шум.