Ветер жестоко треплет деревья вокруг дома и внизу в долине. Хожу по упавшему миндалю, орехам и раздавленному на земле инжиру. Собрал с десяток еще зеленых плодов хурмы и неспелую мушмулу. Я уже успел забыть, что в июле вода в реке была теплой, а в воздухе был разлит аромат цветущей липы. Часто вечером я смотрю на огонь в камине. Три года назад, 31 октября, умер Феллини. Вспоминаю его стремление к одиночеству, к пустому пространству вокруг себя. Быть может один молчаливый друг рядом или Джульетта, или секретарь, готовая, лишь слушать. Беды многих сваливались на него, и он старался помочь в разрешении их, чтобы не звучали в ушах постоянно повторяемые жалобы.
Он проводил мягкой рукой, слегка касаясь, по своим редким волосам. Путешествия и любопытство туриста раздражали его. Лучше придумывать самому, создавать эти миры в павильоне № 5 в Чинечите. Говорил мне о Нью-Йорке, как о городе золотой мечты, поскольку был покорен его красотой, в момент взлета самолета в аэропорту. Некое раскаяние в том, что прежде он смотрел на этот гигантский город с безразличием. Теперь все наши дни, проведенные вместе в его студии или на улицах Рима, наши откровения, жесты — все это останавливается, оседает в моих мыслях, как оседает пыль на предметах даже если они бесценны.
Средневековые монастыри всегда строились в уединенных местах, где нетронутая природа говорила о присутствии Бога. В эпоху Возрождения, люди сделались центром вселенной — почувствовали себя всесильными и позволили себе изменять окружающий их мир. Мой поиск нетронутых и, по возможности, диких мест связан прежде всего с желанием обрести в себе способность дикого животного распознавать нюхом первозданный аромат тайны сотворения мира. Желание обрести в себе взгляд животного.
От Петрелла-Гвиди спускаемся по серпантину к долине. Небо набухло тучами, в разрывах между ними — светлый воздух. Неожиданно за поворотом возникли две параллельные радуги. Расстояние между ними метров двести. Быстро спускаемся, чтобы подъехать к подножию небесных арок, которые ясно рисовались на сером небе. Большая из них рождалась на маленьком поле ярко-зеленой травы на правом берегу Мареккьи, а другая поднималась прямо от реки. Останавливаемся у моста и бежим к ногам большой радуги. Чудом успеваем прикоснуться к этой дуге цветной пыли, уходящей в небо, и, почти тотчас же, все исчезает, и лишь на коже остается едва ощутимая влага, как от кошачьего дыхания. Дома меня ждет известие о том, что восемь тысяч километров льда начали таять под огнем вулкана Ватнайекулла, и тысячи мутных потоков бросаются в море. К счастью, в этой же газете объявление, что Поланка потерял вставную челюсть во время концерта.
Ветер сотрясает Италию. На площади в Пеннабилли развевались на ветру уши у тех, кто выходил из церкви. Шел домой, надвинув кепку до бровей и держа ее обеими руками. Последние метры перед домом преодолеваю пятясь как рак. Меня ждал молодой человек с бородкой. Одни из тех юных европейцев, для которых поэтическое дыхание, идущее в Востока, опирается на их хрупкие плечи и на духовность, которую излучают их глаза. Он привез мне весть от Параджанова, письмо, которое Сергей вручил ему в Тбилиси перед смертью. Параджанов просил передать его мне. Потом юноша говорил о своей любви к Персии и ее воздуху, полному свежести, которая встречает тебя в Исфахане по возвращении из пустыни. Он ушел из нашего дома, и в темноте аллеи сказал мне, видимо, уловив грусть в моих глазах: «У персов — солнечная печаль».