Идти на звон колокола за приходским священником, стоять, прислонившись к стене маленькой сельской часовни, отвлеченно, может быть, равнодушно, прислушиваясь к религиозным проповедям. Часто успокоение приходит к тебе от чувства смирения в послушании — всегда проще переложить ответственность на других за наши собственные беды. Вчера вечером наведался в монастырь Саяно, церковь недавно восстановили, и теперь четверо или пятеро молодых монахов из Колумбии оберегают ее. Долго осматривал бронзовые врата церкви — дар Арнальдо Помодоро. Войдя внутрь, столь же долго стоял перед фреской Мадонны с почти полностью стертым со временем ликом. Какой-то крестьянин громко исповедовался, до меня доносились его слова. Он, видимо, был убежден, что чем выше тон его голоса, тем понятнее становится покаяние Тому, Кто не вникает в смысл наших слов. Я вышел из церкви и присел на выступ скалы. Подумал, что необходимо будить, искать в себе зло, направляя его против нашего тщеславия, нашей постоянной неудовлетворенности. Тогда, возможно, будет дано обрести оздоровляющую неуверенность.
И все-таки еще висело солнце над дальними хребтами гор, освещая долину, когда появились белые бабочки в воздухе над рекой. С террасы мне были видны все домики и средневековые городки, которые едва выступали из буковых лесов, венчающих вершины. Я следил и за «солнечным полем», зеленеющим озимой пшеницей. Сюда падали самые первые лучи рассвета. Внезапно весь мир потемнел, и пыль потеплевшего воздуха стала липнуть к коже. То, что я принял за маленьких, редких белых бабочек, превратилось на моих глазах в миллионы снежных хлопьев, которые вертикально полосовали небо. Но за необъятной кружевной завесой ни на минуту не пропадал, виделся весь горный мир. Снег падал на меня и на наш сад. Моя жена выбежала из дома и вручила мне старые газеты. Нужно было защитить, укрыть ими цветы, в первую очередь герань и редкие кустики олеандра. Казалось, что я сворачиваю, готовлю газетные кульки для товара на продажу. Спускались сумерки, но долина, побеленная снегом, светилась и поднималась в сером воздухе уже темного неба.
Идет снег, и у меня белеют мысли. Хотелось бы больше ничего не делать. Перебирать в руках дерево, как четки. Вот-вот взорвутся утомительные новогодние праздники. Хорошо бы провести их с простыми людьми, которые сохранили во взгляде скромность. С теми, чей хлеб пополам со слезами, кто умеет говорить с животными. Душевный комфорт и определенная ясность приходят ко мне случайно, от необъяснимых примет и предчувствий. Прозрения, полные тайны. Они далеки от нашего высокомерного рационализма. Важно согнуться, чтобы слушать деревья или исповедь памяти неискушенных людей. Чаще всего я плаваю внутри «ночного равновесия нашего бытия», как великолепно сказал кто-то однажды… Значит, можно верить только тому, что вне правил логики. Мне хорошо на закате, при последних лучах уходящего солнца. Кажется, что я тоже часть этого света. Мне в нем просторно, как пролитой на полотно олифе или краске с палитры художника. Становишься легким, как запахи трав, почти как в прежние времена, когда в час солнечного заката я был молодым и сильным.
Московское Рождество в опустевшей гостинице «Метрополь» делает все лампы, люстры и бра, цепляющиеся за мрамор стен, похожими на огромные застывшие слезы. Такси мчится в холодном воздухе Москвы, и я начинаю испытывать всю глубину боли человека, чувствующего себя в изгнании.
Едем вдоль кремлевских стен, за ними — золотые купола. Снег уничтожил все уродства этого огромного города, оттеняя своей белизной воздух святынь и багряность кирпичной кладки стен ренессанса.