В этих стенах, которые укрывают от холода и гроз, меня настигает сострадание и жалость к самому себе.
Эта нежность к самому себе единственное, что может нас по-настоящему растрогать. Когда меня охватывает недовольство всем вокруг, я начинаю подолгу всматриваться в окружающие вещи. Вчера мне составил компанию камень, который посоветовал мне быть неподвижным, и тогда я прекратил жестикулировать и долгое время смотрел на капли дождя, которые застыли на стеклах двери. Зажженные лампы студии отражались во множестве этих капель. Казалось, что я и камень застыли внутри одной люстры, собранной из тысячи ледяных жемчужин. Мысли вели меня по тропам, которые уводили в никуда.
Встал с кресла, чтобы захлопнуть приоткрытую дверь из кабинета на кухню. Остановился, привлеченный необычным для меня видом комнаты через оставленную щель. Старинные сифоны для газированной воды празднично выделялись на полке цветными пятнами в сером воздухе помещения. Так я открыл еще одну точку, которая позволяла увидеть нечто новое в доме. Подумал, со скольких же разных углов зрения я мог бы открыть самого себя.
Прошлым вечером туман окутал долину реки и добрался до ветвей японской вишни перед оконными стеклами. Повис на них, отдыхая. Все исчезло вокруг, и намокшие звуки теряли силу, еле слышно уносились вдаль или растягивались в пространстве, словно кто-то волок их за волосы. Я стоял и смотрел на этот пепел глазами, время от времени отыскивая в памяти цветные мысли.
Туристы из России и, особенно, ослепительные путаны, которые в огромном количестве едут теперь на Адриатику, одеваются с большой элегантностью. Имена Армани, Криции, Валентино не сходят с уст, как будто это их близкие родственники. Пожилая русская женщина, продавщица в ювелирном магазине Сан-Марино, в центре этих перемен и отчаянно тоскует по России. В Москве у нее своя маленькая квартира. Могилы близких разбросаны по украинским погостам. В эти туманные дни ей часто вспоминается давняя прогулка с собакой ранним, таким же туманным утром в своем районе на периферии города. Неожиданно из окна последнего этажа психиатрической больницы, мимо которой она проходила, раздался крик. Молодой парень, которого было едва видно, вцепившись в решетку, кричал: «Люди, где вы?» Испугавшись, она выронила из рук собачий поводок. А теперь она, когда по утрам смотрит вниз с высоких террас маленькой республики под названием Сан-Марино, ощущает себя иногда сестрой того отчаявшегося безумца. Ей хочется прокричать в туман, покрывший долину: «Люди, где вы?»
В жизни каждого человека бывает день, когда особенно остро чувствуешь, открываешь для себя всю красоту мира. И если даже суждено после того прожить еще тысячу лет, все последующие дни будут ожиданием или, в лучшем случае, повторением пережитого откровения. Есть бабочки, живущие всего лишь сутки. В этот единственный день им выпадает насладиться светом исполнения всех желаний.
Всякий раз, когда кто-либо устремляется к тайнам мироздания и раскрывает секреты, окружающие нас, в хрупком здании моей неуверенности, жаждущей неясности и тайны, появляются трещины. Сомнения, тайна дают большую возможность испуганным ушам найти приют, укрыться.
Известие о смерти Мастроянни только что дошло до меня в Пеннабилли. Оно не поразило, как удар ножом в грудь. Месяцами я мучился и страдал, ожидая его. Пришло оцепенение, от того что, наконец, наступило полное безмолвие. Оно росло во мне, уничтожая вокруг шумы и звуки мира, как снег, у меня на глазах покрывавший долину.