Июня день, двадцать восьмой по счету,до полночи дожил и не стемнел.Весь город был лишь светлый воздух сна.Колонна стройная была опорой мне,моим воспоминаньям обо всем,чему внимали зрение и слух,чрезмерность обращая в соразмерность.Я думал о Чайковском и о Той,с которой был он хрупко съединенвосторгом долгой пылкой перепискии холодом взрослеющей вражды,затем — итогом тягостных разлук,не предваренных ни единой встречей.Вдруг Шостакович виделся уму,беспечно доблестный на опаленной крышепод грубыми аккордами войны,иль проще так: тушил он зажигалки,голодный, легкий, кротко равный всем.Я на Петра смотрел — не на коне,в большом гробу, влекомом чрез Невупо бурным льдинам, устланным коврами.Так, о колонну опершись хребтом,я слушал многозвучье тишиныи одиноко растворялся в ней.Читала ощупь сочиненный дом,что мрачно существует наяву,здесь помысел безгрешный поместилубийство — тайн исполненный сюжет,обрекший смерти алчную старуху.— Грех искупаем осознаньем Бога? —не смел я Достоевского спросить.Гостиницу «Неаполь» — вот она —смятенный Гоголь выбрал для ночлега,с ним вместе краткий обрела постой«чудесная» Италия его,ее нимало не было в Москве,припёк «чудес» возрос в пожар ума:мучительная рукопись никчемна!ее лишь гений пламени исправит!и совершенство пепла — вот шедевр…Чванливый итальянец, снявший шляпу,не скрою я веселой похвальбы:я — не чужак заезжий, не зевака,не примут же меня за иноземца ни Росси,ни Растрелли, ни Кваренги, —для непонятливых я объяснил намекна то, что я сородствен Петербургу.Я вспоминаю с нежностью вокзал,откуда можно двинуться в Одессу,чтоб о Поэте ссыльном помышлять,знать тайну, но ее не разгласить.Люблю чугунные соцветия решеткии чудное цветенье витражей.Там есть укрытье маленького зала,где одинокий обреченный Царьждал поезда на Царское Село.Хочу забыть о том, что станет с ним.Там ныне воцарился властелин,простерший в даль безжалостную длань.Я трогаю себя рукой: я — жив!жив — упоительно, достаточно, чтоб видетьлуну небес, плывущую в каналах,вернее, множество продолговатых лун,напомнивших мне выпуклость яицв корзине у торговки, на углу,где дом стоял, в нем Няня умерлавеликая — великого питомца,она его вскормила млеком речи,потом ждала: «Жизнёночек, голубчик,душа души, свет слепнущих очей!».Ее любви достало б для защитынемыслимой сохранности Его,а может быть, и нас — грядущих,не надобных и не известных ей,смиренно мощь заботы упаслаот худшего, чем нам дано, удела…Ранимая израненная крепость,мой Петербург, крепись, крепчай, плыви…ИЗ СБОРНИКА «ВОЛЫ»
