Лора: «Тонино пригласили делать сценарии. Одним из первых был „Один гектар неба“ потрясающий фильм. И после этого продюсер его приглашает в Рим. Он как профессор получал 39 000 лир за свое учительство, а ему предложили сразу 300 тысяч. И он поехал в Рим. Поехал и жил, и десять лет жил впроголодь. А почему? Потому что не платили, не было успеха, было трудно пробиться. Тонино помогал очень Де Сантис, которому он сделал несколько фильмов. Сделали „Горький рис“ с Мангано. И Феллини тоже начинал в это же время в Риме. Феллини тоже начал помогать, у него были кое-какие деньги, и он одалживал или кого-то просил одолжить Тонино деньги. Тонино еще не знали, а он уже несколько лет жил в Риме. Потом пришел успех. Сценарии хорошо пошли. А потом он начал работать со всеми режиссерами, которые стали самыми великими режиссерами мира».
Тонино: «Я был так занят, и все мое личное, т. е. все, что я любил, я должен был отодвинуть, все ушло на второй план. Антониони тогда тоже писал сценарии, вообще все они начинали как сценаристы. Феллини еще и рисовал. Потом пришел весь этот успех, а потом пришел мой русский период».
Так вот коротко и ясно. Все сцепление петель Судьбы, когда поэту есть что предложить Судьбе и еще… когда точно совпадаешь со временем.
Сдвиг культурного сознания, могучий, как сдвиг геологических эпох, коснулся всего мира. Мир до- и послевоенный очень разный во всем: в науке, образе жизни, в искусстве. Италия предложила миру кинематограф и звездные имена, сегодня, увы, ставшие легендой и классикой. Тонино — живая легенда и живая классика, но ничуть не «забронзовевший», полный юмора ребенок-мудрец, И нет в моих словах ничего преувеличенного, все именно так.
Героев его живописи я называю «автопортретами в образе». Не в «зеркале», т. е. физически узнаваемые, но внутренне адекватные. Они одиноки, грустны, хотя Тонино сам контактен и сценичен. Они сказочные дети Луны, ибо все поэты дети Луны. Они Пьеро и Клоуны. Цирк, клоуны, балаган — национальная и личная страсть Гуэрра через всю жизнь.
На маленькой площади перед главным собором в Пеннабилли часто выступают цирки и даже бывают фестивали цирков-балаганов. Тонино написал сказку о цирке и дрессировщике «Лев с белой бородой». Она переведена у нас в России близким к Тонино художником, писателем, кукольником Резо Габриадзе и экранизирована другом Гуэрра режиссером Андреем Хржановским по рисункам Сергея Бархина. Из великих клоунов современности (его автопортретных братьев) Тонино восхищается Полуниным.
«Что меня больше всего восхитило в его выступлении, это то, как он появляется из-за кулис, чтобы открыть для себя публику, которая в зале. Его первая встреча с публикой. В нем в этот момент были страх и потерянность солдата, которого выталкивают на передовую. Его шаги ведут к рампе. Он вдруг остановился, изумленный, его застают врасплох аплодисменты. Он долго смотрит на зрителей. Его разрушительная наивность потрясла меня. Весь спектакль, который он создает со своей труппой, наполнен поэтическими открытиями. Они рождаются и умирают в медленных движениях придуманного танца, который годился бы для слонов.
Очень редко тебе удается открыть, увидеть настоящий свет, в котором живет тот, первый свет создания мира. Это свет древний, который можно найти только в покинутых местах.
Уже какое-то время мне кажется, что самые важные для меня знаки приходят от непросвещенности, от тех, кто по отдаленности от центров, полны собственного представления о мире. И их убежденность в том, как построить жизнь, выходит из семейных кланов. И я все с большей настойчивостью ищу сокрытую правду и что-то светлое, что может прийти от этих людей, которые подчинены даже ветру».
Разговор о клоунах, Полунине, Джульетте-Джельо, его близости этому первичному свету, который несут «рыжие» и «белые» странники балаганов, естественно перешел на современный театр. И Тонино сказал, что его не удовлетворяет более современная драматургия. Он пишет пьесы для театра, но своего театра.
«Я сейчас думаю только о том, имея уже за спиной все мои годы, что бы мне составило компанию, мне лично. Сейчас, по-моему, такого театра, конечно, еще нет, это только я думаю о том, чтобы что-то было новое, что бы мне составило компанию в театре, потому что другое не интересно».
Но существует ли зритель для такого театра? И актеры для такого театра?
«Каждый раз, когда в искусстве делается что-то новое, что-то непривычное — никогда нет зрителя. У Ван Гога при его жизни не было зрителей. Даже „Божественная комедия“ не читалась 100 лет после того, как она была написана. Я сейчас сказал не очень точно, неразборчиво то, что внутри меня сейчас у самого бродит. Но девяносто процентов того, что я вижу в театре, мне кажется скучным. И даже то, что я написал, тоже мне теперь уже не нравится.