«Но должен признать, что Феллини никогда не любил путешествовать, никогда не любил выходить из своих студий, которые у него были. Он снимал их в разных местах, но на машине мы с ним ездили часто. Он меня возил часто на машине зимой, а по воскресеньям обязательно, когда никого не было. Часто хотел ехать в Ченичиту, в павильон № 5, и зажигал везде свет, в этих огромных пустых пространствах павильона. Это было его наслаждением, его страстью. Если мы вдруг выходили с ним иногда в город и ходили пешком по городу, он всегда держал голову вниз, вот так, наклонив, надвинув шляпу, и волочил ноги, как будто он не умеет ходить или как будто, он большой слон. Чтобы его не узнали».
«Он был красавец. Я, когда увидела его, обомлела, ты не представляешь, какой красоты это был человек», — говорит Лора. Когда же Феллини впервые увидел Лору, он воскликнул: «Какая прекрасная сибирская котяра! Откуда ты ее взял?». У Лоры в доме живет около 30 кошек.
«В эти периоды, — говорит Тонино, — я часто видел композитора Нино Рота, который приезжал из Бари, потому что в Бари была консерватория, где он вел композиторский класс. Но я ходил к нему в его маленький дом в Риме. И не могу никак забыть. Однажды, когда мы сидели на диване, он достает, как бы из-под подушек, какой-то забытый листочек и испуганно восклицает. Я спрашиваю: „Да что же такое случилось, Нино?“ — „Ой, моя ученица вышла замуж, я должен обязательно купить ей подарок, помоги мне, Тонино, выбрать его“. — „Когда она выходит замуж?“ — „Она уже вышла замуж, здесь написано“. — „Когда?“ — „Семь лет назад написано здесь, Тонино“. Это он нашел вот такой листочек. Это и был Нино Рота. Это ребенок наивный, без волос почти, маленького роста, как ангел. Голова его была полна музыки. Это в 60-е годы было. В этот период у меня возникла как бы двойная связь, я был между Антониони и Феллини.
Внимание Антониони с самого начала, после войны, когда начался неореализм, было направлено не на улицы, как у неореалистов, а на средний класс, на буржуазию и белые шарфы, которые любили женщины. Например, вокруг шеи Лючии Бозе. Они казались белым пятном, как рассвет, который наступит в той нищете, которую показывали все остальные.
Нас с ним очень впечатляли французские книги экзистенциализма. Мы читали Камю, Сартра и пр. А Феллини всегда углублялся, тонул в воспоминаниях детства. И его впечатляли очень, так называемые фуметти. Знаешь, что это такое? Это нарисованные… эти самые, вот помнишь, много-много рисуночков, где рассказываются истории, как это называется? Да, комиксы. Он обожал их.
Мы все время смотрели, т. е. мы все время с ним говорили обо всех его фильмах. Значит те, которые я написал как сценарист: „И корабль плывет“, „Джинджер и Фред“. Но есть некоторые вещи, в которых нет моей фамилии. Например, весь финал „Репетиции оркестра“ написан мною. Я сказал, что должен уезжать в Россию, а он мне ответил, что из-за пары трусиков я покидаю работу. Я возразил: „Неправда!“ Однажды Федерико говорит: „Как бы хорошо снять огромный парад карабинеров, т. е. сказочно, они в праздничных нарядах, на белых лошадях, с плюмажами из перьев на касках, женщины в прекрасных нарядах, как будто они на самых больших лошадиных скачках, и все прекрасно. И музыка. Но спотыкается, падает первая лошадь, за ней спотыкается другая, третья, постепенно все начинают падать. Эти плюмажи, все разрушается, становится как мясорубка, как в жизни это бывает. И начать фильм с парада карабинеров, когда начинают падать лошади“.
И мы немножечко начали работать над этим, разговаривать, как это развить, как делать дальше. И я говорю, что сейчас изучаю похороны. Я ему рассказал какие-то истории, которые узнал, например о похоронах Сталина, похоронах Насера — они были исключительно интересны и психологически, и как материал. Например, я узнал о похоронах Рудольфа Валентино, ну помнишь его? Я прочитал, что когда люди уже разошлись после похорон с площади, где проносили гроб с Валентино, на асфальте осталось много оторванных рукавов, потому что те, кто был меньше ростом, цеплялся за рукава пиджака. У людей отрывали рукава, чтобы увидеть гроб. И последнее, что я ему сказал, что меня совершенно восхитила идея похорон Марии Каллас. На пароходе развеяли ее прах перед островом, где она родилась. Греческий остров. „Подумай, Федерико, как было бы прекрасно, представляешь, если бы мы придумали большой пароход, Великую певицу провожают ее обожатели и едут развеивать ее прах. Вот такой ритуал“. Так и родилось все это. „Ты спрашиваешь, почему же носорог? Эта темная жизнеспособность, — говорит Тонино, — полная тайны. Носорог — это деликатность нашей фантазии, т. е. должно быть во всем этом что-то особенное, наполненное иной жизнью, темное, которое должно выйти и спастись. Такая, понимаешь, была эта мысль. Никто не понимает, почему носорог. Это была как бы тайна, но она спасала всю фантазию. Тайна содержит все: и прекрасное, и отвратительное“.