Закрыв кран, она стала медленно подниматься по лестнице, на пятой ступеньке сверху села. Опершись локтями о сведенные вместе колени, положила подбородок на ладони. Честно говоря, я так и не понял, дразнит она меня или, наоборот, призывает. Уже был случай, когда продавец насекомых, хлопнув женщину по заду, добился многого, и я подумал, что должен расценивать ее поведение как призыв, даже если на самом деле это не так, но никак не мог найти нужных слов. Неужели я упущу представившийся мне случай?
– Вам, по-моему, не нравится, что я себя так веду. – Голос у нее был бесцветный, монотонный.
– Что значит «так»?
– Повторяю за вами как попугай… – На ее лице появилась чуть заметная улыбка. – Противно?.. Правда, противно…
– Что противно? Скажи.
– Женщина всегда в проигрыше.
– Вовсе не обязательно. Разве ты, к примеру, не в выигрыше?
– Со стороны, наверное, кажется, что я никому не способна принести вред.
– Такого даже представить себе невозможно.
– Это-то и нужно для моего занятия. Втираюсь в доверие к людям и обвожу вокруг пальца.
– Помогаешь зазывале в его делишках… Но от тебя-то самой какой вред?
– Я два раза участвовала в брачных аферах.
– Но брачные аферисты, как правило, мужчины.
– Это совсем другое дело. Когда брачный аферист мужчина, он выдает себя либо за богатого врача, либо за сынка помещика, либо за директора фирмы, – в общем, в качестве приманки используется профессия или богатство. Но приманка женщины – сама женщина. И поэтому она всегда в проигрыше. Нет мужчины, который бы на вопрос о профессии ответил: «Я мужчина», а женщину сплошь и рядом используют просто как женщину.
– У меня самого нет профессии, которой бы я мог похвастаться.
– Почему же? Раньше вы были пожарным, потом – фотографом, а теперь вот – капитан.
– Но я не настолько самоуверен, чтобы заняться брачными аферами, у меня не было бы никаких перспектив.
Женщина наконец рассмеялась:
– Хорошо, если тебя в полиции спрашивают о профессии и ты можешь, не мямля, ответить. Но женщине такого вопроса даже не задают. Женщина есть женщина, а дальнейшие подробности ни к чему.
– Действительно дискриминация… Сделать морковный сок?
– Давайте лучше я сварю на ужин рис.
– Я сам. Мне сподручнее.
– До свадьбы все так говорят. Мужчин этого типа одурачить легче всего.
– Что-то я еще не почувствовал запаха приманки.
– Хочется приманочки?
Разговор принял рискованный характер. Отвесив семьсот граммов риса и всыпав в кастрюлю, я налил воды и стал тщательно промывать его руками. Сколько ни мою, вареный рис всегда пахнет у меня высевками. Может быть, потому, что старый.
– Неужели женщины всегда стремятся одурачить мужчину?
– Конечно, почти все женщины обманщицы.
– На меня еще никто не покушался… Но может быть, стоит перечеркнуть прошлое и все начать сначала.
– А хватит у вас уверенности в своих силах, чтобы начать все сначала?
– Конечно хватит. С самого рождения я только и делаю, что перечеркиваю прошлое. Мою мать изнасиловал Тупой Кабан – так я был зачат.
Рассказывать этого не следовало. Но мне хотелось, чтобы она поняла: я не принадлежу к числу мужчин, кичащихся своими достоинствами. Я обыкновенный Крот и не гожусь для брачных афер, но зато и ничего плохого не замышляю. Однако я капитан, в моих руках штурвал ковчега, направляющегося туда, где будет перечеркнуто прошлое и все начато сначала. Я могу сию же секунду поднять якорь. Что сказала бы женщина, узнав об этом? Назовет меня аферистом или выставит обтянутый юбкой зад, чтобы я шлепнул по нему?
– Помню, в детстве в нашем доме были раздвижные ставни, и в нише, куда они задвигались на день, свила гнездо птичка. Коричневая пичужка, похожая на маленькую ворону. Я не люблю птиц. По утрам кричат, клещи от них, а когда долго к ним приглядываешься, замечаешь, какие противные у них клюв и глаза. От этой птицы я просыпалась чуть свет и с досады стала на ночь оставлять в нише одну ставню. А чтобы птица не могла влететь, сделала совсем узкую щель. Потом забыла о гнезде и вспомнила, лишь когда лето уже кончилось, – из щели между ставней и нишей вдруг показалась головка высохшей мертвой птички. Через щель она получала от родителей пищу, но, когда выросла, вылететь не смогла. Ужас, правда? Такова родительская любовь.
Я поставил на огонь тщательно промытый рис.
– Примерно раз в год я вижу страшный сон. Сон о насилии. Насильник – я, но тот, кого насилуют, тоже я.
– Как интересно. Что же за ребеночек родится от такого насилия? Какой-нибудь липкий ублюдочек, зареванный, потный и слюнявый.
– На тебя это не похоже. Не подходят тебе такие выражения.
– Ну и что из того? Вы, по-моему, не особенно и хотите, чтобы я выбирала выражения.
Воцарилось неловкое молчание. Почему разговор принял такой оборот?
– Представь себе, что сейчас, в эту самую секунду, сброшена ядерная бомба и на всей земле остались лишь мы вдвоем.
– С вами будет то же, что с тем птенцом из ниши.
– Но у птенца-то были родители. А где они у нас?
– Откуда мне знать. Родители птенца – это просто клювы, приносящие еду.
