Склонившись над Андреем, она отшатнулась от неожиданности, настолько знакомым показалось ей его лицо. Когда их взгляды встретились, девушка почувствовала легкое головокружение и слабость, навалившуюся внезапно и беспричинно.
— Где? Где я могла видеть эти синие глаза? — мучительно гадала Ирина. — Такое лицо невозможно забыть. Я уверена, что уже видела этого парня, причем совсем недавно.
Но сколько девушка ни силилась вспомнить, память словно взбунтовалась, категорически отказываясь приоткрывать завесу прошлого.
Выходя из палаты, Ирина столкнулась с медсестричкой Любочкой, самой яростной поклонницей Арсеньева.
— Видела? — заговорщически прошептала Любочка. — Пришел в себя, надо же! Может, выживет, а? — жалобно спросила она у приятельницы, словно жизнями пациентов распоряжалась исключительно Ирина.
— Обязательно выживет, — уверенно успокоила она Любочку, удивляясь тому, что уверенность эта не голословна.
Ирина действительно в глубине души знала, что Арсеньев с этого дня пойдет на поправку и вскоре выздоровеет совсем. Она знала это, как знают содержание уже однажды виденных фильмов, как знают сюжет прочитанной книги. Это знание и удивляло и пугало ее, и Ирина постаралась отмахнуться от необъяснимого и поскорей забыть об этом неприятном ощущении.
С того дня, как она рассталась с гадалкой, никаких особых перемен в жизни Ирины не произошло. Несколько дней девушке снились яркие красочные сны, в которых она еще и еще спасала того синеглазого брюнета, который якобы должен стать ее мужем, но со временем под давлением разнообразных мелких событий ее девичьей жизни образ этот стал тускнеть. И вот уже Ирина настолько забыла и о гадалке, и о герое своих полуснов, полунаваждений, что даже не признала его в пациенте их отделения летчике из Афганистана Арсеньеве.
А может, это Ляна умышленно повесила завесу на память девушки, чтобы не сумела она, дочь Лиллит, изменить свою судьбу, которая теперь должна быть крепко связана с ее единственным ненаглядным сыночком, ее Андрюшей.
Вот уже несколько недель Ирина чувствовала себя осажденной крепостью. Красивое и с некоторых пор привычное лицо Романа возникало ежедневно, а главное, все чаще и чаще. Везде, повсюду, куда бы девушка ни пошла. Создавалось впечатление, что у молодого человека не было в жизни иных дел и забот кроме как находиться рядом с Ириной.
Постепенно девушка стала привыкать к тому, что этот долговязый пижон появляется в самых неожиданных местах и в самых непредвиденных ситуациях. Он был готов спешить по первому ее зову и рад оказать любую услугу. И Ирина порой не могла избежать соблазна воспользоваться этой готовностью, на что тут же сердилась, обвиняя его в коварстве, а себя в бесхарактерности.
«Он же именно этого и добивается! Он же хитрый, змей: хочет, чтобы я привыкла к нему, чтобы он стал для меня необходимостью, чтобы я сама начала бегать за ним. Сколько раз такое бывало с моими подругами. Ходят парни за ними униженной тенью, а получат свое — и гордо отваливают. Он так и с дурехой-Светкой поступил, а теперь со мной вознамерился. Ну, да я не Светка. Еще долго походит, голубчик».
Но несмотря на решимость не поддаваться хитростям Романа Ирина все чаще и чаще ловила себя на том, что выходя на остановку, тревожно ищет глазами знакомую фигуру этого упрямого парня и успокаивается, лишь убедившись, что он на своем обычном месте.
Роман, видима догадываясь о сомнениях девушки, временами вел себя уж слишком самоуверенно, и тогда Ирина начинала ему мстить.
Опаздывая на автобус и завидев стоящее на обочине дороги такси с маячащим у приоткрытой дверцы молодым человеком, она злорадно оставляла его стоять рядом с машиной до тех пор, пока не подходил очередной рейсовый автобус, на котором она гордо уезжала, радуясь своей маленькой победе и стараясь не замечать предательских уколов жалости к растерянному поклоннику.
Но все чаще и чаще Ирине не удавалось совладать с этой жалостью, и тогда она подходила к такси и, окинув Романа презрительным взглядом, молча садилась рядом с водителем. За время пути она не произносила ни слова и внутренне раздражалась на самое себя. Глядя в зеркальце заднего вида на довольную физиономию поклонника, одержавшего еще одну победу, девушка уныло размышляла;
«Ну, окатила я его высокомерным взором, а дальше-то что? И разве не смешно? В такси-то я села, а значит, это высокомерие сдавшегося и упавшего на колени».
Но чем больше Ирина сердилась на себя, тем чаще малодушничала и не решалась пройти мимо поджидавшего ее Романа. Она стала придирчива к своей внешности, старалась выглядеть эффектней, объясняя это тем, что хочет побольнее ранить молодого человека. Сначала ошеломить его, а затем уничтожить равнодушием. Только вот с равнодушием время от времени обнаруживались серьезные затруднения. Но и здесь Ирина находила себе оправдания.
«Нельзя же быть совсем уж несправедливой, — думала она. — Он заслуживает некоторой милости. В конце концов он ничего не требует, кроме удовольствия побыть со мной рядом».
