– Ты бы меньше о мужеской ласке думала! На ворожбе он, не ровен час, у тебя иссохнет. И так больно смотреть – худой, мается ходит, а от чего – не знает. Несчастлив он и не будет счастлив, покуда душой несвободен. Сковали мы его цепями – не разорвать. Не в силах душа цыганская свободу ни с кем делить! Сгинет через год, как пить дать, сгинет! Я уйду – отпусти его, не бери греха на душу. За сердце мужика держать надо, а не за то, что ты никак отпустить не можешь! Морок все это! Фокусы, как говорят гадже[10]. Ненастоящее.
Слезы потекли по смуглым щекам Вайолки. Не смела она возразить мудрой шувихани.
– А что тогда настоящее? – шмыгнув носом, спросила она.
– Сын твой – за ним смотри! Хвори его – от дум твоих темных, помыслов нечистых. Отпусти мужа! Впусти свет в дом! Каково твоим во тьме непроглядной жить? Авось и Акоп уходить не захочет, разглядит твои ясны очи. И сын авось хворать перестанет. Я – ворожея, ведунья, советчица. Жизнь за тебя не проживу. Жить – тебе, решать – тебе.
С тяжелым сердцем покидала Вайолка кибитку шувихани. У порога обернулась.
– Раскинешь карты, мать, напоследок хоть? – умоляя, вопрошала она.
Тяжестью на плечи Малы легли слова молодой цыганки. Еще один груз… Стоит человеку ступить на темный путь, вся его жизнь превращается в сплошное блуждание в темноте по грязной, пропахшей потом и парами бензина маршрутке. Как говорила Мэв, человек забывает свет – темнота, теснота и тяжелый воздух становятся его миром. Постепенно он начинает думать, что нет другого мира, кроме маршрутки, тем более что все вокруг – такие же запертые в чахлом мирке пассажиры – в один голос убеждают его в исключительности безотрадной реальности, так теряется вера в свет. Девчонка просила погадать, словно и не для нее были сказаны слова Малы, девчонка блуждала во тьме и не искала иного. Гадай не гадай, погибла Вайолка. Зря соглашалась она ей на мужа ворожить, знала же, к чему все приведет, чем сердце успокоится. Ну да ладно, все под небесами ходим.
– Садись, – обреченно откликнулась Мала, – погадаю напоследок.
Вайолка радостно примостилась на шаткий стул, с надеждой глядя на содранную колоду в шершавых руках шувихани, готовая слушать, внимать, наблюдая то, что у гадже зовется фокусами.
Широкая деревенская дорога. Асфальт заволокло снегом. Ни человечка вокруг – лишь утопающие в сугробах деревенские избы нестройными рядами окаймляют дорогу. За горизонтом тяжелого неба скрылся табор. На этом перекрестке расходятся пути цыганского табора и шувихани.
– Как табор без тебя, Мала? Не передумаешь? Нужна ты ему! – говорил барон. – У кого прикажешь теперь испрашивать совет? Кто прочтет, что ждет наше племя в годину лютую, по линиям рук? А снадобья целебные? В аптеке у гадже прикажешь таблетки брать?
– Это не я нужна табору. Табор нужен мне. Здесь я – шувихани, Верховная жрица. Без него непутевая нищенка, – отвечала Мала. – И не гляди на меня так, будто детей малых бросаю! У самой на сердце камень. Доля моя такая. Грехи чужие на мне – густой ворох. Пора свою душу спасать, покамест ноги еще держат. Колесница зовет! Кони в упряжи землю копытами роют!
Пурга… Снег выписывает петли, низко-низко вихрясь по самой земле, заметая следы ушедшего табора и барона с его добрым словом. Надо идти… Тяжело переступает Мала, грузное тело – нелегкая ноша. Поясницу греет пояс из собачьей шерсти. «И то хорошо, и то теплее. Сдюжу! И не такое терпели!»
– Красная нить… – задумчиво прошептала Мала, прижимая укутанными в варежки из овчины руками алый шерстяной клубок. – Давай, ниточка, не подведи! – проговорила Мала, бросив клубок на заснеженную дорогу.
Шерстяные нити съежились, непокорные ветру, и алый мячик покатил по дороге, словно собака-поводырь, указующая
Долог был
Изба Проводницы представляла жалкое зрелище: неокрашенный заплесневелый сруб покоился на замшелых пнях, продавливающих рыхлый грунт и оседающих в болотистую почву вместе с домом. «Скоро вся изба уйдет под землю, увязнет в болоте по самый подоконник», – подумала Мала и, не постучавшись, зашла. Изба впитала гнилостный аромат, ударивший в голову переступившей скрипучий порог цыганке. От растопленной печи шел жар, и это утешало.
– Батюшки! – хлопнула в ладони отшельница, выбираясь из заросшего паутиной угла. – Уже не чаяла, что свидимся!
