Это был страшный поход. Помню трупы на льду — пехотный взвод, остановились тут на отдых, без палаток и костров. Да так и не проснулись. Трупы одиночек и многие без крови вокруг, не расстрелянные самолетами, а упавшие и замерзшие. Лошадь, бьющаяся в полынье с почти человеческим криком. Опрокинутые сани с разбросанным вокруг скарбом. Из обоза не спасся никто. Очевидно, он казался сверху летчикам наиболее важной целью. Кроме семей и имущества, там были раненые, обмороженные, потерявшие коней и, как я позже узнал, последние чудом уцелевшие священные книги и реликвии из калмыцких монастырей. Помню всадника рядом, с перекошенным от злости лицом, стрелявшего в самолет из винтовки и вдруг опрокинувшегося назад с кровью, хлещущей из груди. И снова вой русских штурмовиков, взрывы бомб, выстрелы, крики, лошадиное ржание. Русские успели перебросить авиацию на аэродромы у Ростова и теперь господствовали в небе. Немецких самолетов я ни разу не видел.
Страшно было в середине пути, когда лед стал утоньшаться. И мысль о том, что не пройдем, от берега до берега море не замерзло. Пришлось спешиваться и вести лошадей в поводу, выбирая путь буквально на ощупь. И все равно лед вдруг проваливался… И если людей обычно удавалось спасти, с помощью арканов и длинных веревок, то вытащить коней было невозможно.
Нас было почти четыре тысячи бойцов… и наверное, все десять тысяч, считая с семьями. На берег за Таганрогом вышли чуть больше пятисот. Причем из семей не спасся никто. Последние сани и повозки не смогли пройти через слабый лед, когда очередной раз налетели штурмовики. Я видел, как плачут мужчины, потерявшие все… и кричат вслед самолетам: «Будьте прокляты!»
Мы оказались единственной частью, сумевшей организованно выйти из того ада. Остатки дивизии, сохранившие боеспособность и желание отомстить, но даже этого нам не было суждено. Генерал, не буду называть фамилии, чтобы не позорить честь германской армии, категорическим приказом отправил нас в тыл.
— Именно потому, что я наслышан о делах ваших башибузуков, герр Долль, — сказал он. — Завтра они в привычной манере пробегутся по русским тылам, вырежут какой-нибудь госпиталь. И что после сделают с нами русские, когда возьмут в плен?
Захваченный в плен в районе Ржева лейтенант 215-го полка 78-й немецкой пехотной дивизии Ганс Риес рассказал: «Под натиском русских 195-й полк нашей дивизии оставил свои позиции. Командование дивизии приказало 2-му батальону 215-го полка любой ценой восстановить положение. Рано утром мы перешли в контратаку. Русские открыли убийственный пулемётный и миномётный огонь. Буквально за час батальон потерял половину своего состава. Мы вынуждены были залечь. Несколько часов солдаты пролежали в снегу, не поднимая головы. Вдруг из леса показались русские танки. Солдаты, а также офицеры бросились бежать, но огонь танков и пехоты настиг их. Батальон был полностью разгромлен».
— Итак, что вы можете сказать про сегодняшнее шоу на высшем уровне?
— Честно признаюсь, что не ожидал такого, сэр. Хотя в Москве не первый год. Но Сталин сегодня меня удивил.
— Простите, а при чем тут русский диктатор? На всем сегодняшнем действии он едва произнес пару фраз, задал столько же вопросов. А так все время сидел грозной тенью во главе стола.
— Вы не понимаете русской специфики, коммандер. В России по крайней мере уже пять лет нет оппозиции и нет плюрализма. А это значит, что любое русское официальное лицо может заявить публично лишь то, что одобрено свыше. А уж в присутствии Вождя тем более! Потому, смею заверить, что все, что было озвучено Молотовым, Калининым, всеми русскими, кто там был, — слова Самого. Который, раздав роли, присутствовал исключительно как режиссер. И, если спектакль хорошо поставлен и всем известен, дернуть за управляющие ниточки достаточно буквально пару раз. Так что в донесении в Вашингтон вам будет излишне указывать, кто именно и что произнес. Достаточно объединить все в одной позиции: русское официальное мнение.
— И что же вас удивило?
