– Доброе утро, Перрин, – прогромыхал он, вынув трубку изо рта. – Ну как, удалось выспаться? Надо думать, это было не так-то просто после вчерашнего. Я так полночи не спал, все сидел да записывал, что приключилось. – Перрин заметил, что в другой руке Лойал держит перо, а его толстые, как колбаски, пальцы в чернильных пятнах.
Повсюду – на крепких, под стать огирам, стульях, широченной кровати и высоченном, по грудь Перрину, столе лежали книги. Но юношу удивило вовсе не это, а обилие цветов в жилище огира. Цветы всех мыслимых сортов и оттенков, скрепленные лентами или шнурками, вазы, корзины, букеты, гирлянды и венки заполонили всю комнату – такого Перрин еще не видел. Цветочный аромат наполнял воздух, точно в саду. И тут юноша увидел, что на голове Лойала красуется здоровенная, размером с человеческий кулак, шишка, а при ходьбе огир припадает на одну ногу. Похоже, вчера Лойалу досталось – сможет ли он пуститься в дорогу?.. Перрин устыдился подобных мыслей, ведь огир был его другом, но и отступиться юноша не мог.
– Вижу, ты ранен, Лойал. Морейн могла бы Исцелить тебя. Уверен, она не откажется.
– Ничего страшного, это не мешает мне двигаться. К тому же сейчас в Твердыне и без меня хватает бедолаг, которые действительно нуждаются в помощи. Не стоит ее беспокоить. Видишь, я даже смог заняться своей работой. – Огир бросил взгляд на стол, где рядом с откупоренной бутылочкой чернил лежала раскрытая большая тетрадь в тканевом переплете. Большая для Перрина, разумеется; сам-то Лойал мог без труда засунуть ее в карман. – Надеюсь, я все записал верно, – продолжал огир, – хотя больше с чужих слов, потому как сам я мало что видел.
– Лойал у нас настоящий герой, – заявила Фэйли, поднимаясь с книгой в руках из-за цветочных завалов.
Перрин вздрогнул от неожиданности: он не учуял девушки – благоухание цветов в комнате совершенно скрыло ее запах. Лойал смутился, зашикал и замахал на нее рукой, но Фэйли продолжила. Голос ее звучал спокойно, но на Перрина она глядела с вызовом.
– Он собрал сюда всех детишек, каких нашел, вместе с матерями, а сам встал в дверях и в одиночку отбивался от троллоков и мурддраалов. А эти цветы принесли женщины Твердыни – в благодарность за его стойкость и верность.
Слова «стойкость» и «верность» в ее устах звучали укором Перрину. При каждом слове он вздрагивал, как от удара хлыста. Он считал, что поступил правильно, но откуда было Фэйли это знать? И даже если бы знала, что его на это толкнуло, все равно бы не поняла. «Но я поступил правильно». Правда, от этого ему не легче. Паршивое чувство – знать, что ты прав, и при этом ощущать себя виноватым.
– Ничего особенного я не совершил, – произнес огир, смущенно подернув ушами, – детишки ведь не могли сами за себя постоять. Никакой я не герой. Нет.
– Чепуха, – отрезала Фэйли и, пометив ногтем строку в книге, подошла поближе к Лойалу, которому макушкой даже до груди не доставала. – В Твердыне нет женщины, которая не сочла бы за честь стать твоей женой, будь ты человеком, а многие хоть сейчас вышли бы за тебя. Не зря тебя назвали Лойалом, ведь это имя означает «верный». Женщины ценят верность.
Уши огира нервно напряглись, а Перрин усмехнулся. Фэйли наверняка все утро подлизывалась к Лойалу, вела сладкие речи, рассчитывая, что тот согласится взять ее с собой, что бы там ни говорил Перрин, но сейчас, сама того не ведая, подлила в бочку меда изрядную ложку дегтя.
– Есть новости от твоей матери, Лойал? – спросил юноша.
– Нет. – Голос огира звучал и облегченно, и встревоженно одновременно. – Но вчера в городе я повстречал Лифара. Он удивился не меньше меня, ведь огиры не частые гости в Тире. Он прибыл из стеддинга Шангтай, чтобы обговорить условия подновления огирской каменной кладки одного из дворцов. Не сомневаюсь, что, как только вернется в
– Невесело, – заметил Перрин, и Лойал удрученно кивнул:
– Лифар сказал, что Старейшины объявили меня беглецом, а мать обещала им, что как только отыщет меня, так тут же женит и заставит жить в стеддинге. Она уже и невесту мне присмотрела, правда, Лифар не знает кого именно. Во всяком случае, он так говорит. Ему-то все это кажется смешным, а матушка может добраться сюда всего за месяц.
На лице Фэйли было написано такое смущение, что Перрин чуть не усмехнулся. Она считала – и во многом справедливо, – что знает о мире куда больше, чем он, однако Лойала Перрин знал гораздо лучше. Стеддинг Шангтай, на отрогах Хребта Мира, был родным домом Лойала, который, хотя ему и перевалило за девяносто, по огирским понятиям считался молоденьким парнишкой и не имел права без дозволения покидать стеддинг. Огиры жили очень долго; по огирским меркам, Лойал был не старше Перрина, а то и младше. Движимый желанием повидать мир, Лойал самовольно ушел из дома и больше всего на свете боялся, что мать отыщет его, женит и заставит жить в стеддинге. И тогда прощай вольная жизнь.
Пока Фэйли соображала, как бы замять неловкость, Перрин сказал:
