«Как она могла тут оказаться? – билась в висок пульсирующая мысль. – Особенно после того дикого скандала, когда бросила мне в лицо, что и я, и Москва ей осточертели, что она меня ненавидит и что возвращается в Берлин?! И ведь уехала, уехала, несмотря на мои уговоры и на риск быть арестованной гестапо. Но раз она здесь, раз она меня нашла, значит, по-прежнему любит и все наши ссоры – недоразумение и пустяк!»
С этой спасительной мыслью Михаил Ефимович как мог широко распахнул объятия и с криком: «Мария! Любовь моя, Мария!» бросился к своей давней подруге. Та на миг оторопела, но тут же взяла себя в руки и холодно бросила.
– А-а, это вы, товарищ Кольцов. Не ожидала, совсем не ожидала вас здесь встретить.
– Мария! Маша! Да ты что? – прижал руки к сердцу Кольцов. – Я же не раз говорил, что снова собираюсь в Испанию. А ты, как попала сюда ты?
– Я? – мстительно поджала губы Мария. – Я сопровождаю товарища Буша, – кивнула она на выглядывающего из-за ее спины полноватого человека в берете. – Если не ошибаюсь, вы знакомы и представлять вас друг другу не надо?
– Еще как знакомы! – выбрался наконец из-за ее спины известный немецкий актер и исполнитель революционных песен Эрнст Буш и радостно облапил Кольцова. – Рад тебя, дружище, видеть! Ты в прекрасной форме и, как всегда, на коне: твои репортажи просто бесподобны.
– А что занесло сюда тебя? – поинтересовался Кольцов.
– Местные товарищи попросили дать несколько концертов. Я, конечно, согласился и пригласил в поездку Марию: как-никак она в Испании уже была и в здешних делах разбирается.
– Была, и не одна, а со мной, – сжал кулаки Кольцов.
– Ну и что? – пожал плечами Буш. – То с тобой, то со мной, какая ей разница! И вообще, с кем она только ни была: такая уж она от природы, наша немецкая Мессалина, – не скрывая циничной улыбки, закончил он.
Что правда, то правда, любвеобильностью Мария отличалась отменной. И дело тут было не только, а может быть, и не столько в зове природы, сколько в последовательном выполнении программы партии. Дело в том, что Мария была убежденной сторонницей таких известных в коммунистических кругах женщин, как Инесса Арманд и Александра Коллонтай. А эти дамы как на митингах, так и в печати призывали всех женщин России отказаться от старых привычек, так как отныне их главная задача не забота о семье, а классовая борьба. Воспитание детей на себя возьмут детские сады и ясли, а что касается любви, то она должна быть свободной, настолько свободной, что ее следует рассматривать как свободу выбора партнера – и только.
Само собой разумеется, предпочтение в этом выборе надо отдавать товарищам по партии и не смущаться, если окажется, что одновременно вы увлечены несколькими борцами за народное счастье или окажетесь одной из сторон так называемого треугольника. Именно так поступила полуфранцуженка-полуангличанка Инесса Стеффен, которая, приехав в Москву, вышла замуж за сына купца первой гильдии Александра Арманда. Даже родив пятерых детей и какое-то время побыв образцовой женой и матерью, Инесса соблазнила младшего брата мужа и, не разводясь с Александром, довольно долго жила и с ним, и с Владимиром.
И лишь после смерти Владимира от скоротечной чахотки Инесса создала новый треугольник, состоящий из Владимира Ленина, его жены Надежды Крупской и быстро утешившейся Инессы Арманд. И хотя этот треугольник был с довольно острыми углами и с неизбежными в таких случаях выяснениями отношений, существовал он до самой смерти Инессы от холеры. А хорошо знавшая об этом треугольнике Александра Коллонтай в день похорон записала в своем дневнике: «Ленин был потрясен. Когда мы шли за гробом Инессы, его невозможно было узнать. Он шел с закрытыми глазами, и, казалось, вот-вот упадет».
Четыре года спустя, когда хоронили самого Ленина, Коллонтай вернулась к этой записи и дополнила ее потрясающими по своей глубине словами: «Смерть Инессы Арманд ускорила смерть Ленина: любя Инессу, он не смог пережить ее ухода».
А что же Крупская, что же законная жена Ильича? Как ни трудно в это поверить, но ходили слухи, что, когда еще не был решен вопрос о строительстве мавзолея, она предлагала похоронить Ленина рядом с Инессой Арманд, а когда придет время, то рядом с ними похоронить и ее.
Странно? Очень странно. Но такие тогда были люди и такие времена. Надо ли говорить, что последовательниц такого образа жизни как у юных комсомолок, так и у высокопоставленных партийных дам было великое множество, причем не только в России. В Германии знамя свободной любви подхватила Мария Грессгенер, которая, по существовавшему тогда обычаю, вступив в партию, взяла псевдоним Остен. Да и в коммунистическом издательстве «Малик», где она тогда работала, почти все авторы печатались под псевдонимами.
