Москва ликовала! Москва праздновала победу и чествовала победителей. Не были забыты и Штерн с Рычаговым: за успешное руководство боевыми операциями они были награждены орденами Красного Знамени. Но главное не ордена, главное – они были приняты, если так можно выразиться, в высшую лигу советских военачальников: Штерну было присвоено звание генерал-полковника и доверен ответственнейший пост начальника Противовоздушной обороны страны, а Рычагов, которому не было и тридцати, получил звание генерал-лейтенанта и должность начальника ВВС Красной Армии. Оба были избраны депутатами Верховного Совета СССР, оба стали Героями Советского Союза и оба… расстреляны как заговорщики, террористы, шпионы и враги народа.
О вынесенном им смертном приговоре Борис узнал значительно позже, когда и сам был в весьма затруднительном положении. А пока что он с удовольствием читал отчеты о новой победе русских над японцами, на этот раз в районе монгольской реки Халхин-Гол. Григорий Штерн и Павел Рычагов отличились и в этих боях, а Яков Смушкевич, которого в Испании знали как генерала Дугласа, стал дважды Героем Советского Союза.
Единственное, что смущало Скосырева, так это авторство газетных репортажей: ни под одним из них не было подписи Михаила Кольцова.
«В чем дело? – размышлял он. – Никогда не поверю, чтобы такой боевой журналист, как Кольцов, во время войны отсиживался в Москве. Может, болен? А может, не приведи бог, последовал совету Сталина и застрелился? Чур меня, чур! – перекрестился Борис. – Этого не может быть, потому что не может быть вообще! С чего бы ему стреляться, если он один из самых популярных и самых уважаемых людей страны?! А если арестован? За что? – тут же отмел он эту мысль. – За заметки с фронтов испанской войны? Ерунда, кому они могли навредить? И все же что-то здесь не так, – не находил себе места Борис, – сердцем чую, что что-то не так. Стоп! – хлопнул он себя по лбу. – Если кто-то что-то знает, так это Мария! Она же в Париже, и Михаил ей наверняка пишет. Значит что? Значит, надо послать туда Гостева, и он все разузнает».
Так Скосырев и поступил… Но когда Гостев вернулся, Борис снова слег. Новость, которую привез Гостев, была такой скверной, что хуже не придумаешь: оказывается, Михаила Кольцова арестовали еще в конце 1938-го, и где он теперь и что с ним, никто не знает. Мария рвется в Москву, она хочет на месте разузнать, что к чему, но друзья ее отговаривают, боясь, что в лапы НКВД попадет и она.
И все же установить местонахождение Михаила удалось: оказывается, арестовав Кольцова прямо в редакции «Правды», его бросили в печально известную Внутреннюю тюрьму Лубянки. В постановлении на арест, подписанном лично Берией, говорилось, что Кольцов враждебно настроен к руководству партии, что является двурушником в рядах ВКП(б) и что тесно связан с правотроцкистским подпольем, действующим в стране.
На первом же допросе его обвинили в шпионаже, правда, не сказав, в пользу какой страны. Кольцов это обвинение решительно отверг!
– Не занимайтесь запирательством! – повысил голос следователь. – В ваших же интересах запирательство прекратить и рассказать следствию о своей предательской антисоветской деятельности.
– Мне не о чем рассказывать, – развел руками Кольцов, – потому что такого рода деятельностью я никогда не занимался.
– Следствие вам не верит. Но мы вас об этом еще допросим. Приготовьтесь! – дыхнув перегаром, обнажил лошадино-желтые зубы допрашивавший его сержант.
Судя по всему, Михаил Ефимович не придал особого значения ни восклицательному знаку в конце этой фразы, ни зловещему совету к чему-то там приготовиться. А зря! Сержант тут же отдал Кольцова, говоря на тюремном жаргоне, в работу, то есть в руки звероподобных надзирателей, которые так профессионально избивали подследственных, что все их тело превращалось в сплошной кровоподтек, и лишь три пальца правой руки оставались нетронутыми – это для того, чтобы арестант мог подписывать протоколы допросов.
После первого же изуверского избиения Михаил Ефимович стал гораздо сговорчивее и подписал несколько протоколов, в которые черным по белому было занесено его признание в том, что еще в годы Гражданской войны он опубликовал несколько антисоветских статей.
– Если не ошибаюсь, в это время вы уже были коммунистом? – уточнил следователь.
– Да, – не без гордости согласился Кольцов. – Причем одну из рекомендаций в партию дал нарком просвещения Луначарский.
– Как же вы его подвели! – театрально покачал головой сержант. – Быть коммунистом – и печатать антисоветские статьи…Может быть, сами подскажете, как это называется? – грохнул он кулаком по столу.
– Признаю, – потупил глаза Кольцов. – Признаю, что это предательство. И вражеский выпад, – добавил он.
– То-то же! – удовлетворенно закурил «беломорину» сержант. – А то «мне не о чем рассказывать». Расскажете, все расскажете! И вспомните даже то, о чем навсегда забыли. Увести! – вызвал он конвойного.
