– Борьба в Испании – это борьба реакции против народа, против свободы, – сказал он. – Вся моя жизнь как художника – не что иное, как борьба против реакции, против смерти искусства. В «Гернике» я совершенно четко выражаю свое отношение к военной касте, принесшей Испании столько горя и страданий. Художник, который живет и работает, руководствуясь духовными ценностями, не должен оставаться безразличным к конфликтам, когда на карту поставлены высшие ценности человечества и цивилизации.
На огромном полотне публика увидела и пронзенную пикой лошадь, и свирепого быка, и останки воина, и страдающую женщину, и мертвого ребенка, и пылающий дом, и искаженные лица изувеченных людей. Все это – следствие огромной беды, обрушившейся на человечество, все это – дело рук злого духа под названием фашизм, и пророческое предупреждение народам мира: «Люди, будьте бдительны!»
Прочитав первые отчеты о Парижской выставке, Борис не удержался и рванул в Париж. У него не было ни виз, ни приглашений, но, решив: «Была не была!», под видом андоррского предпринимателя средней руки он появился во французской столице. Сначала Борис удивился, а потом даже досадовал, что никто не пытается выяснить его личность и на него, президента независимой Андорры, никто не обращает внимания.
Но «Герника» потрясла его до глубины души! И тогда, ощущая себя чуть ли не соавтором, Борис решил нарушить свое инкогнито и познакомиться с Пикассо. Разыскать адрес художника не составляло труда, но президенту Скосыреву не повезло: друзья все-таки увезли художника к морю.
– Ну и пусть, – нисколько не расстроился Борис, – главное – есть картина. А то, что только я знаю, кто подтолкнул художника к ее созданию, пусть будет моим маленьким секретом.
Если бы кто знал, с каким нетерпением Зуев ждал возвращения Михаила Кольцова, тем более что в «Правде» прошла информация о скором выходе из печати книги его московского друга!
– Только бы не изменил название, – радовался за Михаила Зуев. – Если останется «Испанский дневник», значит, я был прав, значит, с названием мы попали в самую точку. А как здорово было бы оказаться сейчас в Москве! – мечтательно подумал он. – Посидели бы с Мишкой в хорошем ресторане, поговорили бы за жизнь, а там, глядишь, договорились бы до того, что и я издал бы какую-никакую книжонку.
Знал бы Зуев, чем занимается Кольцов, в каких пребывает эмпиреях и с кем выпивает за победу испанских коммунистов, мысль о ресторане ни за что не пришла бы в его буйную голову. Надо сказать, что прибывшего из Испании Кольцова Москва встретила как героя, как человека, опаленного войной, как отчаянного и смелого журналиста. Его без конца приглашали на фабрики и заводы, в институты и театральные коллективы, в воинские части и школы – все хотели послушать непосредственного участника и очевидца испанских событий и получить информацию, если так можно выразиться, из первых рук.
Но одной из самых серьезных и в то же время немногочисленных аудиторий была группа из пяти человек, которая слушала Кольцова особенно внимательно. Во главе стола сидел Сталин. По правую руку от него – Ворошилов и Каганович, по левую – Калинин и Ежов. Шел 1937 год, и эти люди были самыми могущественными в стране победившего социализма. Полтора часа рассказывал об Испании Кольцов и еще полчаса отвечал на каверзные вопросы именитых слушателей.
– Ну, что ж, товарищ Кольцов, – поднял бокал Сталин, – доклад вы сделали интересный и себя на полях Испании проявили достойно. А как считают присутствующие товарищи? – обратился он к сидящим за столом.
– Достойно, – вздернув бородку, согласился Калинин. – Вполне достойно.
– Я бы сказал, что товарищ Кольцов вел себя не просто как советский журналист, а как боевой советский журналист, – с ударением на слове «боевой» обронил Ворошилов.
– И мы отметили это его качество, – подхватил Сталин, – наградив товарища Кольцова орденом Красного Знамени.
– Служу Советскому Союзу! – вскочил Кольцов.
– Сидите, сидите, – разрешающе взмахнул рукой Сталин.
Потом он обошел вокруг стола, остановился около Кольцова и вдруг, ернически поклонившись и прижав руку к сердцу, спросил:
– А как вас величать по-испански, Мигуэль, что ли?
– Мигель, товарищ Сталин, – не скрывая недоумения, ответил Кольцов.
– Ну, так вот дон Мигель, – продолжал чудить Сталин. – Мы, собравшиеся за этим столом благородные испанцы, сердечно благодарим вас за интересный и исчерпывающий доклад. А действительно ли исчерпывающий? – недоверчиво прищурился он. – Вы ничего не забыли, ничего не утаили?
– Я рассказал все, что знал, – внутренне похолодев, ответил Кольцов. – Что знал, что видел и что слышал, – после короткой паузы добавил он.
– Ну-ну, – вернулся на свое место Сталин и принялся раскуривать трубку. – Не смею вас больше задерживать, – снова поклонился он. – Всего хорошего, дон Мигель.
– До свидания, товарищ Сталин! – встал Кольцов. – До свидания, товарищи! – попрощался он с сидящими за столом и направился к выходу.
И вдруг, когда он был уже у самой двери, его окликнул Сталин.
