Пожимаю плечами и слышу откуда-то сбоку:
– Начальник! Обед уж скоро, а у тебя коренной еще не освежился. Тебе не стыдно?
Поворачиваюсь на голос. Это Саша-крановой вибрирует из своей стеклянной кабинки гусеничного крана.
– Зачем народ в заблуждение вводишь? Если б ты «не освежился», то даже забраться на свой агрегат не сумел бы.
– Умный ты у нас, Сергеич…
– Бережливый, в основном.
Крановой аккуратно присаживается на край сидения, откинув полы драпового пальто, как пианист фалды фрака, и пальцем пригибает к себе рычаг набора высоты. Кран дергается, тросы полиспаста натягиваются, и правые гусеницы отрываются от земли метра на полтора. Многотонная машина сейчас похожа на фигуристку на льду, задравшую ногу для входа в тройной тулуп. Так у нас отрывают от земли примерзшие плиты. Степаныч проходится ломом по краям плиты и с последним ударом резво отскакивает. В этот миг двухтонная плита взлетает вверх, гусеницы крана грохаются на землю, машину сотрясает, плита болтается туда-сюда в поисках зазевавшихся такелажников. Только опытные работники залегли уже по укрытиям, и плита, не найдя на этот раз жертвы, мало-помалу успокаивается. Никто на это хулиганство не обращает внимания. Кроме меня. Все это время я испытываю незабываемую смену ощущений: волны спинных мурашек, потом шевеление волос на голове; после чего на лбу выступает обильный пот.
– Нервным лучше покинуть территорию, – назидательно сообщает мне крановой.
– Желающим дожить до пенсии также… – продолжаю глубокую мысль.
Вздыхаю и возвращаюсь в свой офис.
В прорабской сидит Степан по прозвищу «Хохол» и смачно ест сало с причмокиванием и утробными стонами. Мой рот наполняется голодной слюной. Спрашиваю, почему здесь. Отвечает, что у них в бытовке может появиться Костя, для которого сало, как для него водка, то есть сразу повергает в малярийную трясучку. Ожидаю своей порции напрасно. Степан заворачивает остатки сала в пестренькую тряпицу и молча выходит. Потом возвращается и поясняет, что сало для моего организма крайне опасно, потому что портит желудок, а он у меня просто обязан быть больным, как у всех прорабов. В завершение предлагает мне сесть на молочную диету и, протяжно сыто рыгнув, удаляется. Смотрю на часы. До обеда еще сорок минут. Кушаю воду и сажусь за документы.
Через несколько минут ощущаю приближение к левому уху нарастающего стрекота. Ему сопутствует тревожная радость. На языке появляется абрикосовая цианистая сладость. Голова слегка кружится, и мысли расплываются. Ничего хорошего от всего этого не ожидаю. Скорее всего, я уже принял гордый помысел и сейчас мне придется нести расплату. Устремляю вопрошающий взгляд в красный угол и вижу глаза Иисуса, необычайно мягкие сегодня. Обычно в них читается царственная строгость Вседержителя. Сейчас из глубины зрачков струится отеческая всеобъемлющая доброта. Рука моя творит аккуратное крестное знамение.
В душе начинается борьба. Один голос тихонько сообщает мне, что пора на обед и вкусненько закусить, ты, мол, сегодня очень даже это заслужил. Другой голос также ненавязчиво предлагает отложить обед на неопределенный срок, зато получить нечто большее, чем пища для тела. И я, кажется, начинаю понимать, что мне предлагается. Тревожно-радостный голос снова лебезит передо мной, напоминая, что сейчас начнут один за одним заходить люди и все разрушат. Так что лучше не начинать, а пойти в уютный ресторанчик и утолить голод. Другой голос уверенно обещает, что никто мешать не будет, уж это он возьмет на себя.
Ладно, решаюсь я, молитва всегда лучше пищи для тела, да и чувство голода уже не так беспокоит. Видимо, обещание моего верного небесного стража уже выполняется. К тому же эта сладкая тревога грозит чем-то нехорошим. Не знаю пока чем, но с этого обычно начинаются неприятности. Поэтому нелишне оградиться крестом и молитвой.
Встаю лицом к иконам, всматриваюсь в лики, впитывая в себя исходящий от них неземной покой. В последний раз сильнейший вихрь множества забот с их подробным описанием проносятся во мне, но, не найдя ответа в моей душе, уносятся прочь. Сейчас я поглощен только одним: вслушиваюсь в необычайную тишину. Словно зеркальная гладь озера разлилась вокруг. И этот покой зовет к созерцанию. Очень осторожно и медленно произношу: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь». Дальше слова молитв сами всплывают из глубин памяти и напевно, едва касаясь гортани, текут сладким покойным потоком наружу, возвращаясь через слух внутрь сердца. Я стою в центре этого величественного круговращения ожившего слова и проживаю каждый звук всем существом. Мне открываются удивительные глубины, недостижимые мной никогда до этого мгновения. И там, в центре сердца, нарождается и, разрастаясь, заполняет всю мою вселенную великий плач покаяния.
