Видимо, Петру здесь, среди москвичей, одиноко и не по себе, поэтому он легко отдается беседе, согревая нас добротой. Понизив голос до полушепота и оглядевшись, рассказывает, как во время войны танк, в котором он служил радистом, подожгли. Экипаж стал задыхаться от густого черного дыма. Командир запретил выбираться наружу, потому что их обстреливали пулеметчики. Пытались затушить огонь – не получилось. Пока были силы, отстреляли весь боезапас. Первым упал замертво командир. Стрелок открыл люк и пытался выбраться, но был прошит насквозь пулеметной очередью. Остались они вдвоем с механиком Колей – простым деревенским парнем, трактористом. Вдруг Коля взмолился своему небесному покровителю Николаю Чудотворцу: помоги выжить! Осенил себя крестом и выбрался наружу, вытащив следом полуживого радиста. Как они выбрались из окружения, Петр не помнит, но когда ему становится очень плохо, он обращается к святому Николаю и святой всегда ему помогает.
– Я понимаю, вам, наверное, удивительно слышать это от старого «коммуняки», – Петр Семенович застенчиво улыбается в усы, опустив глаза, – только факт, как говорится, остается фактом. Я остался живым благодаря святителю Николаю Чудотворцу… – прижимает палец к губам и шепчет: – Только никому.
В это время во двор въезжает белая «БМВ» Сёмы. Он выходит из машины и приближается к нам. Сует мне для пожатия вялую ладошку и усталым голосом спрашивает, не замучил ли нас придирками его папаша.
– Да нет, что вы, мы находим общий язык, – успокаиваю его.
– В случае чего жалуйтесь мне. Пока еще это на мои деньги строится.
– Думаю, до жалоб дело не дойдет, – сообщаю миролюбиво. – Все-таки мы не халтурщики, а профессионалы, и дело знаем. Не волнуйтесь, все сделаем по высшему разряду.
– Выпить хотите?
– Простите, на работе не пьем.
Эта новость изумляет Сёму, потому как он уже протянул руку к бару, чтобы налить себе аперитив. Выходит, ему придется пить в одиночку. Тут на помощь ему приходит Петр Семёнович и соглашается поддержать компанию. Юрий Семёнович застает двух выпивающих сородичей и нас с Максимом, изучающих чертежи. Начинается родственная перепалка. Мы продолжаем работать.
– Дядя Петя, суп – это не варенье, зачем ты столько душистого горошка кладешь?
– Сёма, так повынай его из тарелки. Та дай я тебе помогу.
– Ой, уйди, лучше налей еще, мне нужно расслабиться.
– Я тебе дам расслабиться, Сёма! Что люди подумают?
– Папа, не встревайте вы, это не склад линолеума.
– Тот склад, Сёмик, нас всю жизнь кормил, ты его уважать должен.
– Хватит уже, папа, про ириски за семьдесят копеек, надоело.
– А ты маленьким так их любил…
Как обеденный перерыв, так занимаешься чем угодно, только не законным приемом пищи. Обычно именно в обед привозят централизованные грузы, и наезжает начальство. Несколько дней подряд я остаюсь в обед голодным и обруганным, поэтому сегодня в полдень решительно ухожу с объекта и, быстрым шагом преодолев квартал, останавливаюсь, Несколько раз вдыхаю-выдыхаю свежий морозный воздух и медленно шагаю в ресторанчик «Наташа».
Здесь за стойкой полулежит скучный толстый грузин, который заметно оживляется при моем появлении. Я здесь уже не первый раз, но ни Наташи, ни какой другой женщины здесь не видел. Неспешно советуюсь с ним, что мне заказать, зная, что это крайне важная процедура для грузин, особенно работающих в пищевом бизнесе, особенно не избалованных клиентами. Присаживаюсь за деревянный стол и пытаюсь успокоиться, медленно читая Иисусову молитву. Звенит колокольчик на двери и входит моложавая дама с прямой спиной. Она нерешительно оглядывается и сизой тенью проскальзывает за мой стол. Замечает мое присутствие и полушепотом спрашивает:
– Я вам не помешаю?
– Что вы, нисколько, – успокаиваю соседку и ненавязчиво ее оглядываю. Ей на вид лет за тридцать, ухожена, застенчива, рассеянна.
К ней подбегает грузин, благоухающий кухонными запахами, оживленно принимает заказ и скрывается за ширмой. Дамочка нерешительно крутит обручальное кольцо, поднимая на меня и опуская глаза. Когда я убеждаюсь в ее желании поговорить, спрашиваю:
– По всему видно, вы здесь случайно?
– Да, тут приезжала в гости к подруге, но получилось так, что даже чаю выпить не удалось, – она поднимает глаза и долго буровит мои зрачки. Глаза у нее светло-серые с прозрачной голубизной. Она порывисто вздыхает и выпаливает: – Вот вы мне не скажите, что творится с людьми? Почему все стали такими злыми и холодными?
– Насчет всех я не стал бы утверждать. Хотя, конечно, вы правы, в период кризисов в людях ярче проявляется скрытое в них добро и зло. – Да, печально, – кивает она головой, снова пытая меня своим водянистым взглядом. Потом выдыхает: – Татьяна.
– Весьма тронут. Дмитрий, – киваю в ответ, не дождавшись протянутой руки. Ее ухоженные пальцы по-прежнему заняты обручальным кольцом.
– Как вы думаете, Дмитрий, откуда вообще взялось в нас это зло?
