Три десятилетия, предшествовавшие Первой мировой войне, можно считать “золотым веком” для иностранных инвесторов. Связь с зарубежными рынками улучшилась – в 1911 году, после прокладки трансатлантического телеграфного кабеля, сообщение из Нью-Йорка в Лондон шло лишь полминуты, а стоимость его упала по сравнению с 1866 годом в двести раз. К 1908 году почти все страны Европы приняли золотой стандарт. Иными словами, если начинался отток капитала, то они должны были так или иначе ему препятствовать, например – повышать учетные ставки. По меньшей мере, тем облегчалась жизнь инвесторов, ведь риск значительных колебаний обменных курсов существенно снижался31. Правительства по всему миру улучшали состояние финансов – дефляция 1870-х и 1880-х годов перешла в умеренную инфляцию с середины 1890-х, что снизило государственный долг. Экономический рост, в свою очередь, приводил к росту налоговых поступлений в казну32. Однако процентная ставка оставалась низкой. Ставка по британской консоли выросла с 1897 по 1914 год всего на один процентный пункт с абсолютного минимума в 2,25 %. Разница в доходности консоли и иностранных облигаций постоянно снижалась, несмотря на череду дефолтов в 1870-х и 1880-х. За исключением греческих и никарагуанских займов, ни одна государственная или колониальная облигация, котировавшаяся в Лондоне в 1913 году, не превосходила доходность консоли более чем на два процентных пункта. Иными словами, каждый, кто вложил средства в иностранные облигации году в 1880-м, мог вполне расчитывать на вполне достойные прибыли33.
Доходность иностранных облигаций на Лондонской бирже также стабильно снижалась начиная с 1880 года – на нет сходили политические риски вложений за рубеж. До 1880 года курсы австрийских, французских, немецких и русских бумаг весьма чутко реагировали на политические новости. Но дипломатические кризисы и военные конфликты, будь то на Балканах или в Марокко, почти не затрагивали лондонский рынок иностранных долгов в первые четырнадцать лет XX века. После того как лопнул пузырь золотодобывающих компаний в 1895–1900 годах, лондонский фондовый рынок почти не поднимался, а если и падал, то лишь слегка. Все это можно связать с долговременным ростом ликвидности. С одной стороны, он был вызван увеличением добычи золота. Но с другой, что гораздо важнее, – финансовыми новациями. Акционерные банки стали увеличивать отношение активов к резервам, а сберегательные все успешнее привлекали средства среднего класса и бедноты34.
Так что повод для экономического оптимизма был. Все, от Ивана Блиоха в России до Эндрю Карнеги в США, понимали, что большая война погубит мировую капиталистическую систему. В 1898 году в своем шеститомнике “Будущая война и ее экономические последствия” Блиох утверждал: прогресс ведет к появлению столь разрушительного оружия, что сама война должна исчезнуть35. В 1910 году, почти одновременно с учреждением Фонда Карнеги во имя мира между народами, левый британский журналист Норман Энджел напечатал свою книгу “Великое заблуждение”. Он полагал, что война между великими державами невозможна по экономическим причинам – в силу взаимозависимости кредитно-финансовых систем36. Весной 1914 года Специальная международная комиссия опубликовала отчет о зверствах во время Балканских войн 1912–1913 годов. Несмотря на то что комиссия видела, что целые народы планомерно занимались взаимным уничтожением, председатель ее писал во введении к отчету, что великие державы Европы, в отличие от малых балканских стран, “открыли для себя очевидность того, что богатые страны потеряют больше других в случае войны и желают мира более всего на свете”. Сторонник лейбористов и противник военной промышленности (чего стоит его “Война золота и стали”), член комиссии британец Генри Ноэль Брэйлсфорд писал:
Эпоха завоевательных походов в Европе закончилась, и, за исключением Балкан и окраин Российской и Австро-Венгерской империй, границы наших стран окончательно проведены. Я думаю, что никакой войны между шестью великими державами не будет37.
