Стиснутый Понтийским хребтом и Армянским нагорьем, хотя бы и прорезанный и исполосованный отрогами взбудораженного тут Анти-Тавра, водоём Чороха неизбежно становится дверью, ведущей на Армянское нагорье с западных бассейнов Чёрного моря. Я вспоминаю поспешно, как вереницы угасших народов, и воителей, и путешественников, и купцов шли этим путём — этой большой, хотя и тяжёлой дорогой, роль Чорохского водоёма в операциях последней войны — Сарыкамышской, Эрзерумской и Трапезундской37, и думаю, как незаслуженно мало внимания уделили политики и исследователи, исколесившие room[72] Армянского нагорья, этому hall’у[73]. И ещё думаю, что взгляд на арену Западного Гюрджистана сразу убеждает, что чередующийся прилив и вырождение культур — неизбежный, врождённый порок этой большой дороги. Мне довелось присутствовать при конце отлива одного национального самосознания и замены его новым. И, вспоминая слова Марра38 о том, что отуреченью гюрджей и лазов не суждено дойти до конца ввиду новых исторических факторов […], я подумал ещё, что только невнимание к географии может заставить положение дел анализировать в сторону такого признания. Над изумительным ущельем Чороха тяготеет проклятие нависших над ним Понтийского хребта и Армянского нагорья: попавший на эту дорогу народ обречён на смерть до новой миграции, которая сметёт его. Чанов смело́ армянское нашествие (о доисторических временах я молчу), армянскую речь смели́ карты, картов смели османли39; и исследователь обречён уже в географической номенклатуре и этнографических терминах отыскивать, как на полу осколки вдребезги разбитого стекла, картские переживания. Оторвавшись на насыщенной южной панораме, серый поток неба над которой и мутный свет делают непримиримей и обречённей залёгшие хребты, я уже не желал солнечного пейзажа, призрачный оптимизм которого сделал бы слишком весёлым лежащее внизу кладбище, и мог принять его наперекор грузу, который я нёс с Азуртанского перевала, за луг цветущий и праздничный, я сбрасываю с себя остроту волнующих восприятий и оборачиваюсь к SW, возвращаясь к цепи Понтийского хребта. Возвышенный характер моей области очевиден. Ближайшие кряжи скрыты вершиной Ле-Дантю. Но дальше тянутся более или менее укутанные в снега однообразные конуса, среди которых наиболее возвышенные вершины колеблются между 3400 и 3500 м. Отсюда дугообразный характер Понтийского хребта особенно очевиден — луночки, горбами обращённые на юг, вытекают, пересекаясь, одна из другой. Качкар посередине одной из таких дуг, к северу снижающейся у Булут-дага. К SW дуга тянется к Татос-даги, а у Чипемс-даги начинается новый изгиб. К северу предгорья носят тот же характер. Но непогода не даёт мне больше 60 километров на SW. Характер вершин на SW постепенно меняется по мере понижения, переходя во всё менее крутые, менее обрывистые и более доступные конуса.
Кавказский фронт. Перевозка раненых. 1915
Первая страница статьи Н. Я. Марра «Из поездки в Турецкий Лазистан» (Известия Императорской Академии Наук, 1910. Т. 4, вып. 7, с. 547–570; т. 4 вып. 8, с. 607–632)
Северный склон — мне он только и виден, с вершины Ле-Дантю можно, вероятно, наблюсти и южный — изрезан ущельями с пологими краями, которые по мере удаления к морю становятся крутыми и одеваются лесом. Обилие озёр, незнакомых картам. Это — Хемшин, растянувшийся полосой под хребтом, занимая полпути, отделяющего море от вершин хребта. Дальняя береговая полоса, частью закрытая холмами Хемшина, — Лазистан — последнее убежище также жалких остатков когда-то могущественного народа. Сметённый в чорохском водоёме, он уцелел ещё в ущелье береговой полосы, и язык его исчезает с каждым днём, заменяясь турецким, сохранившись в большей чистоте подальше от берега.
Я вспоминаю своё знакомство с этими прекрасными обломками, людьми смелой расы и головорезами, превосходными рыцарями и моряками, каменщиками и плотниками, также уходившими на отхожие промыслы в Россию — в Крым и на побережье Кавказа. Я вспоминаю политику России в лазском вопросе, выпады по адресу лазов в реляциях нашего штаба, готового свою бездарность в дни Сарыкамыша свалить на лазские счёты, лазофобскую полемику в печати по поводу моего письма в защиту лазов в «Речи»40 — единственное выступление за, — и мной овладевает отвращение, обычное при мыслях о русской колониальной политике, и становится больно за прекрасных людей, поэтов и смельчаков, задавленных природными условиями и добиваемых политическими бурями. Что стоило лазам одно русское наступление 1915 года на Трапезунд!41
Фотография лазов из публикации Н. Я. Марра (Известия Императорской Академии Наук, 1910. Т. 4 вып. 8, с. 621)
