В этот день немцы больше не наступали. Ночь прошла обычно и спокойно — светящиеся пулеметные трассы летели с немецких позиций, но наши окопы почти не отвечали, берегли патроны на завтрашний день, — тогда немцы еще не воевали по ночам, тогда они еще воевали по расписанию.
Алексей догадывался, что скорее всего фрицы больше не полезут на их высоту — перенесут направление своего главного удара куда-нибудь в сторону, где позиции нашей обороны слабее или вообще нет сплошной обороны, где-то в стыке дивизий или армий, но могло случиться, что они опять попрут в лоб, предугадать наверняка это было, конечно, нельзя, и если будет еще одна такая атака — здесь мало кто останется в живых.
Но утром все произошло не так, как думал Алексей.
На рассвете его разбудил странно знакомый гул, как будто рой пчел вдруг залетал у его уха. Он увидел, как на горизонте появились черные и какие-то острые мошки. Они быстро приближались, вырастая в большебрюхие «Ю-87», и он понял, что́ им предстоит.
Кто-то закричал: «Воздух!» — а рядом кто-то с горьким, задавленным и нервным смешком сказал:
— «Музыканты» идут, целый оркестр. Сейчас они нам сыграют фугу Баха.
Алексей узнал голос Кошелева, своего земляка, москвича, студента консерватории, но чему именно он там учился, Алексей не знал, знал только, что осенью сорок первого он пришел в ополчение, вернуться в консерваторию после победы под Москвой отказался и теперь стоял рядом с ним в окопе под Сталинградом.
В том, как это было сказано про фугу Баха, Алексей почувствовал ненависть музыканта ко всему немецкому, даже к музыке, и хотел сказать: «При чем тут Бах, Кошелев? Не надо путать», но не сказал ничего, он знал, что такое фуга, но еще лучше знал, что через полчаса от остатков их полка не останется и половины, а потом то, что останется, будут утюжить немецкие танки, а немецкие автоматчики будут добивать тех, кто еще и после этого останется.
Алексей схватил горстями землю с бруствера и сжал до боли в суставах, чтобы не сорвать злую беспомощность на каркающем Кошелеве. «Интеллигент вшивый», — со злостью про себя выругался он, хотя был точно таким же интеллигентом, и крикнул:
— Сивашкин, «дегтяря» сюда!
Сивашкин принес пулемет, второй номер, Алябин, тащил за ним запасные диски.
Алексей проверил пулемет и поставил его на бруствер почти вертикально к небу.
Он стрелял по «юнкерсам», пока взрывной волной его не бросило на дно окопа, а пулемет легко и чуждо вывернулся из рук, ударил прикладом в лицо, сверху посыпалась земля, и все поплыло, потемнело, и как будто зазвонили какие-то колокола очень близко, почти рядом…
— Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант!..
Алексей почувствовал, как его трясут, и понял, что голос знакомый. Он открыл засыпанные землей глаза и увидел над собой лицо Прибылова.
— Что… что? — Алексей неожиданно для себя захрипел, хотя ему почему-то казалось, что он сможет говорить.
Сержант приподнял его и прислонил спиной к стенке окопа. Лицо его с пушистыми светлыми усами под красиво очерченным носом не было тем спокойным и надежным, каким привык его видеть Алексей. Вместо обычной мужицкой уверенности на нем сейчас была явственно написана тревога.
— Отступаем, отступаем, товарищ лейтенант!
— Как отступаем? Ты что, Прибылов, приказа наркома не знаешь? Да я…
— Да что там «я»! Вы посмотрите вокруг, товарищ лейтенант! — крикнул Прибылов.
С тупой неизбежностью смерти опять наползали танки. «Почему они опять идут?» — со странным спокойствием подумал Алексей, как будто они шли не на него. Взглядом он быстро охватил позиции — все они были изуродованы до неузнаваемости, изрыты воронками бомб. Кто-то шевелился, но ясно было сразу, что та горсть людей, которая осталась от полка после бомбежки — без артиллерии и ПТР, с одними винтовками и гранатами, — не сможет продержаться даже до темноты. Надо было умирать. «Вот и конец моей войне», — подумал Алексей.
— Ты что, сержант, контуженный? Или ополоумел от бомбежки? Куда это ты отступать собрался от танков днем, по чистому полю? Стыдно, ведь ты не первый день воюешь.
Несколько смущенный и почти выведенный из прежнего лихорадочного состояния словами Алексея, Прибылов кивнул в сторону и спросил:
— А эти?
Алексей оглянулся — несколько серых согнутых фигурок удалялись с высоты в сторону Сталинграда.
— Эти? Если мы сейчас отсюда драпанем — переутюжат и тех и этих, и нас в том числе. Жаль мне на них патроны тратить, лучше еще хоть одного фрица положить! Да, может, и помощь подойдет — ведь мы на главном направлении к Сталинграду, думаешь, командование этого не понимает?
От обсуждения того, что понимает и чего не понимает командование, сержант уклонился, но проворчал, машинально снаряжая гранаты и глядя в сторону немецких танков:
— Да, придет она, держи карман шире.
