У Веры было простое русское лицо и фигура не из самых изящных, да и какая, к черту, может быть фигура у девушки, если на ней надеты галифе и кирзовые сапоги, но она была здесь единственной женского пола и для бойцов его роты была самой красивой девушкой на свете, а самое главное — единственной, которую им осталось увидеть в этой жизни, и они если и не понимали или не хотели ясно осознавать это, то нутром чувствовали, что им отсюда не уйти, хотя в то же время каждый надеялся, что уж он-то останется жив. Такова человеческая природа — не может человек до самого конца смириться с тем, что убьют и его, ну а если смирился, это все равно что убит.
— Пустяки, Вера, — спокойно ответил Алексей, потому что действительно так думал, но тотчас же понял, что мог обидеть ее таким ответом, ведь она беспокоилась за его болячку, а получалось, что ее беспокойство — пустяк, и он добавил, улыбаясь, хотя мысли его сейчас были далеко и он хотел бы, несмотря на все свое расположение к этой добросовестно и заботливо делающей опасное и часто, наверное, неприятное ей дело — что же может быть приятного, например, в осмотре бойцов на вшивость — девушке, чтобы она поскорее отошла от него, но он не хотел и не мог ее обидеть, наоборот, ей нужна была поддержка, пусть самая незначительная, та, которую он мог ей сейчас дать и обязан был дать, — простое доброе слово. — Классно ты меня перевязала. Сколько уже повалялся, а руки ни разу не почувствовал, как будто она у меня целехонькая.
Вера грустно улыбнулась ему и, кивнув, отошла к раненым.
Он сказал неправду — он отлично чувствовал свою руку, когда искал с Сашкой штаб батальона и падал на месиво из кирпича и железа, но и правда была в его словах — перевязка была сделана хорошо, плотно и в то же время так, что не ощущалась на руке, и если бы не было нужды особенно ее беспокоить, то рука и впрямь была бы как здоровая. Его царапнуло сегодня утром, обидно, что не в бою, просто шальная пуля, но он легко отделался — дыркой в мясе, по нынешним временам все равно что царапина на коленке в полузабытое время казаков-разбойников, в таком далеком сейчас детстве, что даже и не верится, что оно когда-то у него было.
Когда Вера ушла, Алексей повернулся к Сырцову:
— Иван, надо разведать подходы к дому, пока темно.
Сырцов с готовностью кивнул, и Алексей понял, что тот воспринял это как приказ ему, и покачал головой:
— Пойду я. Не обижайся, но это такое дело, которое я никому не имею права передоверить.
— Можно послать разведчиков.
— Можно, — согласился Алексей. Он и сам решил, что пойдет с разведчиками, но сейчас сделал вид, что это Сырцов навел его на эту мысль. Он хотел, чтобы лейтенант постоянно ощущал свою нужность и чувствовал себя уверенно, если вдруг ему придется заменить его, Алексея…
— Фомин, Ляхов! — позвал Сырцов.
Они подошли быстро, почти сразу, оба плотные, невысокого роста, с проворными движениями, его разведчики, хотя роте разведчиков и не полагалось, но раз они были нужны, они должны были быть, и Алексей отбирал их сам из тех, что покрепче и посообразительней.
— Документы, фляги и что там у вас еще есть гремящего — оставить.
Алексей сказал им то, что было уже много раз сказано прежде, но он все же каждый раз говорил это вновь, зная, что из-за таких мелочей гибнут люди. Правда, о том, чтобы они взяли с собой побольше гранат, он не сказал, это они и так знали, у них это уже вошло в кровь — в развалинах гранаты были основным оружием, «карманной артиллерией», как шутили солдаты.
— Останешься за меня, — сказал Алексей Сырцову. — В случае чего… — «Черт, зачем я это говорю?» — тут же с досадой подумал он и закончил: — В общем, пока. Вернемся часа через два, а ты помозгуй, как лучше взять этот дом.
Они выскользнули из подвала по разбитой, усыпанной кирпичной крошкой лестнице, полежали немного, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте, и, согнувшись, стали осторожно пробираться к дому, занятому немцами. Дойдя до площади перед домом (так Алексей мысленно называл это пространство перед ним — площадь, хотя не знал, была ли это действительно площадь, сквер или часть дороги; в нагромождении развалин трудно было разобрать, чем это было в действительности раньше, и не верилось вообще, что когда-то здесь что-то было и жили люди), они легли, и Алексей несколько минут напряженно вглядывался в темноту. Он сейчас окончательно понял то, в чем почти не сомневался и раньше: роте не одолеть эту площадь засветло; даже им втроем сейчас, ночью, не так-то просто ползти по ней — над ними ежеминутно загорались немецкие ракеты, и немцы для профилактики при их свете расстреливали из пулеметов каждый подозрительный бугорок. Да он, собственно, потому и пополз сюда, что понимал невозможность этого броска днем и понимал, что нужно искать что-то другое, потому что, как бы там ни было, боевой приказ должен был быть выполненным к шести ноль-ноль утра.
