Ответа Веры он уже не услышал — за последние двое суток он спал не больше трех часов.
Алексей, перед тем как спуститься в подвал, приказал Сырцову разбудить его на рассвете, а если что-нибудь случится, то в любое время, но так как ничего особенного не случилось и только по-прежнему немецкая артиллерия долбила дом, то Сырцов и политрук договорились не будить его и дежурить по очереди наверху.
Он проснулся сам от разрывов бомб.
В льющихся с потолка ручьях кирпичной пыли и трухи в подвал вбежал Сырцов. Он что-то кричал, наверное звал наверх отбивать атаку, но в громе бомбежки ничего не было слышно и был только виден его раздираемый криком рот.
Алексей вскочил — наверху сейчас нечего делать, немцы под свои бомбы не полезут, — грубо зажал рукой рот своему заместителю и заорал ему прямо в ухо:
— Всех вниз!
Сверху, с неба, несется смерть, и самое страшное, что нельзя угадать, куда она упадет. Падающая как будто на тебя бомба разрывается метрах в пятидесяти, не причинив тебе никакого вреда и разметав в клочья тех, кто уже был уверен, что это не в них.
Когда пристреливается артиллерия, можно угадать, куда полетит следующий снаряд, если есть свое орудие, можно пытаться подавить противника. А когда лежишь под бомбежкой, можно только в бессилии ждать, это самое страшное и унизительное, что есть на войне, — возникающая необходимость бессильно ждать смерти, не имея средств бороться с ней.
«Юнкерсы» улетели неожиданно скоро. Откуда-то сверху свалился сияющий Сашка и в показавшейся этим людям необыкновенно тихой тишине, хотя вокруг, везде, в действительности гремел бой и никакой тишины не было, крикнул:
— Наши «ястребки» раздолбали «музыкантов» к . . . матери! — И опять побежал наверх, как будто хотел досмотреть интересное кино под названием «Воздушный бой в небе Сталинграда».
Алексей бросил окурок самокрутки, которую скрутил и курил во время бомбежки, чтобы отвлечься, и приказал:
— Всем, кто может стрелять, — наверх!
Этот бой шел весь день, не затихая ни на минуту, — только в четыре часа дня немцы отвели свой первый эшелон на обед и ввели в бой свежие части.
Еще два танка горели на площади, и вокруг них неподвижно лежали серо-зеленые фигурки.
Из роты Алексея в строю осталось девять человек. Внизу, в подвале, от жажды и голода медленно умирали раненые, и среди них санинструктор Вера, которая никому уже не могла помочь — пуля попала ей в живот, когда она тащила от пролома в стене захлебывающегося кровью политрука.
Алексей и два бросившихся на помощь бойца снесли обоих в подвал. На пол они положили уже мертвого Захарова и пришедшую от боли в сознание Веру.
Бинтов давно уже не было. Алексей снял гимнастерку, потом нательную рубаху и протянул ее солдату постарше: «Перевяжи!» Он попросил это сделать пожилого бойца, потому что видел по лицу Веры и по ее дергающимся рукам, что, несмотря на боль, она стыдится, что сейчас ее разденут. Он махнул рукой молодому солдату, помогавшему перенести Веру и политрука, и пошел с ним наверх, но у самой лестницы повернулся и подошел к Вере, опустился перед ней на колени, совсем об этом не думая, погладил ее покрывшийся испариной лоб и, глядя в серые, такие обыкновенные глаза, улыбнулся и как можно ласковее сказал: «Все будет хорошо, милая, потерпи…» — зная наверняка, что скоро все они умрут и, может быть, он окажется счастливее этой девочки, и смерть его будет мгновенной, и ему не придется мучиться, как ей, а может быть, все будет не так, и через час он будет лежать рядом с ней и умирать с в о е й смертью. Эти мысли о смерти сейчас не заставляли вздрагивать от холодного страха — они были теперь так же просты и обычны, как раньше была естественной и обычной для них жизнь.
Кончались боеприпасы, и, несмотря на то что людей можно было пересчитать по пальцам, Алексей послал уже двух связных в батальон. Они не вернулись.
Алексей не знал, что батальон перестал существовать еще вчера — мощным ударом немцы разрезали надвое армию и прошли по их батальону, по их полку к Волге. Алексей не знал всего этого, хотя и знал, что со вчерашнего вечера его рота ведет бой в окружении, и решился послать еще одного бойца.
— Федор, ты должен дойти, понял? — сказал он, обращаясь к Фомину.
Сибиряк утверждающе кивнул.
— Надо дойти, Федор, чтоб хоть узнали, что мы здесь… — Алексей хотел сказать «погибли», но почему-то не сказал, вырвал из блокнота листок с написанным от спешки лесенкой и крупными буквами донесением, свернул его вчетверо и отдал бойцу.
Фомин скользнул по развалинам. Алексей за пулеметом был наготове прикрыть его в случае необходимости.
Разведчик уползал все дальше, вот он перебросил свое сильное тело через выступ разрушенной стены, и тут же что-то произошло. Алексей, не понимая еще, что случилось, нажал на гашетку пулемета, и короткая очередь веером пронеслась над стеной, но он сразу вспомнил, что это последняя лента, и отдернул палец. Раздался крик. Алексею показалось, что он узнал голос Фомина, над выступом стены, торчащей из развалин, мелькнула чья-то рука, и все затихло.
