— Пошли вниз, там докурим, а то нам сейчас немцы дадут здесь прикурить, костей не соберем.
— Погоди, старшой, дай на свежем воздухе напоследок покурить, они еще только снаряды подносят.
Вообще-то уже было все равно, и Алексей не стал спорить. Они сидели, как будто не было войны, и спокойно курили, как в мирное время где-нибудь на скамейке в скверике, а по бульвару вели своих бутузов хорошенькие мамаши, стреляющие по сторонам глазами и похожие на кур, только что снесших яйцо, такие они горделивые и смотрят заносчиво: вот, мол, я какая — родила, и будь здоров.
А немцы и правда что-то не стреляли.
— Ну ладно, все, пошли вниз, встанем у входа со штыками и повоюем напоследок. А, Саня?
— Само собой, товарищ старший лейтенант, вот только дадут ли…
Они спустились в подвал. Из одиннадцати тяжелораненых семеро уже умерли, в том числе и Вера. Алексей переходил от одного раненого к другому и отдергивал руки от похолодевших уже тел.
Заработала немецкая артиллерия, размеренно всаживая снаряды в остатки дома.
При каждом разрыве вместе с землей вздрагивал, то поднимаясь, то опускаясь, подвал — летели из стен кирпичи, и потолок с каждым разрывом как будто все приближался к ним.
— А хорошо бы, товарищи, красное знамя вывесить, чтобы все видели, что мы погибаем, но не сдаемся, — мечтательно сказал Семенов.
Сашка только хмыкнул и посмотрел на него как на полоумного, а Алексей спросил:
— Семенов, вы кем были прежде?
Боец опустил голову, как будто смутившись.
— Учителем… истории, а что? — И снова поднял голову на последних словах, даже как будто с каким-то вызовом.
— Так. Интересно, — спокойно ответил Алексей. — А что в рядовых? У вас ведь высшее образование?
— Я добровольцем пошел. Из-за зрения в училище меня не взяли.
— Понятно.
— Эй, слышь, браток…
Они недоуменно посмотрели вокруг.
— Браток!
Говорил раненый, вся его грудь была обмотана грязными бинтами с проступившим сквозь них кровяным пятном.
— Правильно ты сказал, браток, — сипел раненый наклонившемуся Семенову. — Мне все одно каюк, будь другом, сними бинты, рубашку намочи — и будет нам знамя.
— Ты что?! — отшатнулся Семенов.
— Эх! — негодующе прохрипел раненый, и в горле его что-то заклокотало. Он начал срывать с себя сильными пальцами бинты.
Семенов хотел его остановить, но Сашка оттолкнул его и стал снимать свою пропотевшую нательную рубаху.
Под бинтами показались клочья матросской тельняшки.
Алексей взял в углу винтовку, примкнул штык и помог Сашке привязать к прикладу липкую от крови рубашку, и тот побежал наверх.
Алексей с тревогой ждал его у входа в подвал, вслушиваясь в разрывы. Семенов пытался перевязать моряка обрывками бинтов, Алексею показалось, что он плачет, но в полутьме подвала нельзя было сказать наверняка.
Сашка вернулся очень быстро и радостный. Он пробежал мимо Алексея, на ходу кивнул ему и бросился к моряку.
— Морячок, слышь меня? В лучшем виде, на самой верхотуре вбил.
— Спасибо, парень, — улыбнулся моряк синими губами и закрыл глаза. Он еще жил.
И в это мгновение немцы словно взбесились — интенсивность их огня резко возросла, подвал заходил ходуном.
— Заметили, суки! Заметили, гады! Во как лупят! — радостно орал Сашка.
Он еще кричал что-то, почти прикасаясь губами к лицу Алексея, но Алексей ничего не слышал за грохотом разрывов, а потом он уже не мог ничего слышать, потому что что-то ударило его, вспыхнул яркий свет, и все погасло, исчезло, растворилось и понеслось куда-то далеко и исчезло совсем.
…В июне сорок второго года его учеба на курсах подходила к концу — через неделю или чуть больше, точной даты им пока не говорили, их должны были отправить в действующую армию, присвоив звание младший лейтенант, но по некоторым намекам преподавателей Алексей догадывался, что нескольким наиболее успевающим курсантам, в том числе и ему, должны были присвоить сразу лейтенанта. Особой радости у него это не вызывало, но все равно было приятно.
В это воскресенье все, кто хотел, получили увольнение в город — первое (и скорее всего последнее) за три месяца. Расчет Алексея бывать дома не оправдался — занятия шли от темна до темна, без выходных и увольнительных, и с матерью они общались только в письмах. Он предупредил ее, что придет домой перед отправкой на фронт, чтобы она смогла заранее отпроситься с работы в этот день. Она ответила в письме, что сможет вырваться домой только на вечер.
На фронте опять происходило что-то неладное, последний месяц это чувствовалось по сводкам и по самой обстановке на курсах, наверное, и на заводах было то же самое, и отпроситься с трудового фронта даже для прощания с уходящим на фронт сыном было не так-то просто.
Как бы там ни было, у Алексея был целый день — с утра и до самого вечера.
