В бессильной ярости Алексей ударил кулаком в кирпичи — выходит, он сам послал бойца в плен, а здесь он, может быть, уложил еще хотя бы одного фашиста.
— Кончай, старшой, — услышал он голос Сашки. — Ты тут ни при чем. Теперь надо думать, что он им скажет.
— Ничего он им не скажет, — зло оборвал Сашку Алексей и перетащил пулемет на прежнее место.
Сашка пожал плечами и пополз к своей амбразуре.
Потом немцы перестали стрелять, и огромный, заполнивший все, картавый, как у вороны, голос старательно и деревянно проорал каждую букву:
— Немецкое командование предлагает вам сдаться. Немецкое командование гарантирует вам жизнь и нормальное питание! — Голос умолк, как будто ожидая, что ему ответят.
У восьмерых людей, занимающих развалины дома на площади, было всего по нескольку патронов на каждого и одна пулеметная лента, и они не могли ответить так, как им хотелось.
— Рус, сдавайс! Волга буль-буль! Карош еда! Сдавайс!
У Сашки лицо стало таким, что Алексей невольно рассмеялся. А Сашка еще шире раскрыл свои синие глаза и с искренним изумлением сказал, тоже почему-то улыбнувшись:
— Вот сволочи, а? Командир, дай хоть пяток патронов по гадам.
— Тихо, Саня. Жди и надейся, — усмехнулся Алексей.
— Да, тут дождешься, — неопределенно сказал Сашка.
Не слыша в ответ выстрелов, вообще ничего, немцы зашевелились и начали потихоньку вставать.
— Не стрелять! — приказал Алексей шепотом, как будто немцы могли его услышать и как будто было чем стрелять, и почувствовал, как его охватывает дрожь, потому что он уже все понял.
Немцы поднялись и, горланя что-то, нагло пошли к их дому, прямо на его пулемет.
— Эсэс! — сказал Сашка и бросил в рот свой последний патрон то ли чтобы удержаться и не выпустить его в толпу эсэсовцев, то ли затем, чтобы немного похолодить рот, в котором уже много часов не было ни глотка воды.
— Рослые ребята, — задумчиво сказал боец, ставший вторым номером Алексея, он лежал рядом с ним и бережно держал на ладонях жирную, блестящую пулеметную ленту.
— Да, рослые, — подтвердил Алексей и нажал гашетку.
Ему казалось, что он слышит, чувствует сквозь рев пулемета этот чмокающий, как от прилипшей к глине подошвы, звук, когда пуля впивается в тело, и чувствовал, как злая радость наполняет его от каждого попадания, а не попасть он не мог, это было просто невозможно, стреляя из пулемета на таком расстоянии. И падали, падали и орали, падая и убегая и снова падая и падая, рослые, отборные немцы, которым теперь-то уж точно не придется попробовать волжской воды.
Алексей жал и жал на гашетку, видя редкие уже фигурки убегающих эсэсовцев, не понимая, что жмет зря, лента уже кончилась, а боец Семенов, второй номер, смотрит на него непонимающе и с испугом.
Наконец он отпустил гашетку, и ему на мгновение показалось, что это все, что сейчас все силы ушли из него в эти несколько секунд и он никогда не сможет оторваться от этого пулемета, шевельнуть пальцами, приваренными к гашетке, но прошла минута, и он пришел в себя.
Немцы прекратили стрелять и зловеще замолчали, но тех, кто остался еще в живых в этом доме, давно уже нельзя было ничем запугать — ни тишиной, ни громом.
— Ну, старшой, ты и наворотил, — с восхищением сказал Сашка. — Я уж было сдрейфил — здорово ты их подпустил.
«Хороший ты парень, Сашка, но что же нам теперь делать, с голыми руками?» — подумал Алексей и промолчал.
— Смотрите, товарищ командир! — толкнул Алексея в бок Семенов.
Алексей нехотя поднял голову над стволом пулемета.
На гребне развалин, где внизу лежали только что перебитые эсэсовцы, над ними стоял Федор Фомин. Он был без каски, и ветер трепал его волосы. Федор вдруг пригнулся, как будто хотел прыгнуть вперед, и, выбросив вверх кулак, крикнул коротко, зная, что больше ничего не успеет:
— Бейте гадов!
И одновременно сухо и едва слышно в грохоте идущего по сторонам боя ударила очередь «шмайссера».
Алексей понял все, как только увидел Федора, потому что ждал этого и ждал этой очереди, но все равно вздрогнул, когда она раздалась, и опустил глаза, когда пули заставили Фомина выгнуться назад, и не видел, как он размашисто упал лицом на острый битый кирпич, а больно ему уже не было.
Сашка откашлял что-то и сказал:
— Он, значит… сказал фрицам, что у нас патронов ни хрена нет, то-то они шли как к мамке.
— Заткнись! — крикнул ему Алексей, сжимая руками затвор пулемета.
Сашка удивленно посмотрел на командира:
— Ты что, старшой?
— Ладно, Саня, не обижайся. — Алексей взял себя в руки. — Зачем я его послал? Ведь ясно же было, что он не сможет пройти, по-глупому он погиб, ни за что.
— А зачем нас сюда послали? Ведь ясно же было, что нам здесь каюк, а, старшой? А погиб он не глупо, совсем не глупо — вон их сколько валяется! Он их на твой пулемет навел, командир. Нам бы всем такой смерти пожелать — давно бы в России ни одного живого фрица не осталось и война бы кончилась.
— Ну ты философ, Саня. Тебе бы в политруки надо, — с изумлением сказал Алексей.
Сашка смутился и, скрывая это смущение под смехом, захлопал по карманам в поисках давно кончившегося табака. Алексей протянул ему свой кисет.
