На полу кабинета лежал ворсистый ковер, вдоль стен стояли книжные шкафы, мягкие стулья, цветной телевизор, холодильник. Впервые попавшему сюда человеку с трудом верилось, что это служебное помещение, а не жилая комната. Сам начальник разговаривал по телефону: слова цедил скупо, отрывисто, трубку держал двумя пальцами. Уныло облокотившийся на подоконник мастер Серегин даже представить себе не мог, что Гришанков в сборочном чуть меньше года, что до этого он шесть лет просидел рядовым инженером в отделе главного технолога, — так солидно, по-начальнически себя ведет — и с руководством завода, и с рабочими. «Правда, — лениво размышлял Серегин, — после технологов Гришанков немного покрутился вторым замом в механическом цехе. Но что такое механический в сравнении с громадиной сборочного — смех, да и только… Не-ет, что-то есть природное в Гришанкове. Вон как трубку держит». Тароянца — сорокалетнего, полного энергии, силы и взрывной эмоциональности, отдавшего сборочному производству полтора десятка лет, раздражала поза Гришанкова: «Мальчишка! Сосунок! Артист!..» И он темпераментно прохаживался от двери к незашторенному окну.
Гришанков бросил трубку на аппарат, повернулся к своему заместителю, сказал, что завтра с утра к цеху подъедут пять грузовиков и пусть начальник планово-распределительного бюро тут же вывезет с заводского склада стальной брус.
— Плановик сам не справится, да? — недовольно поморщился Тароянц.
— Действия начальника ПРБ надо контролировать.
— Вот Софронов и проконтролировал бы. Я надзиратель, да?
— Вы мой первый зам, правая рука, Софронов — левая. Правой руке я больше доверяю, — тихо, но жестко произнес Гришанков.
— Чрезвычайно признателен, — криво усмехнулся Тароянц. Он хотел еще что-то сказать, но помешал приход молоденькой секретарши начальника. Она молча разложила перед Гришанковым поступившую почту и, уже дойдя до двери, протяжно сказала:
— А-ах, Ваган Альбертович, не смотрите на меня так серьезно. Я совсем забыла…
— Что? Что? — вскрикнул Тароянц.
— Из отдела кадров звонили. Вы же член административной комиссии, а сегодня заседание.
Хотя Гришанков и спросил своего зама, когда тот вернется, Тароянц ушел без ответа. Полоснув ледяным взглядом по закрывшейся за ним двери, Семен Яковлевич на минуту задумался, потом, иронически улыбаясь, сказал Серегину:
— Такая, парторг, у нас дисгармония с Ваганом. Я младше на пять лет, и его шокирует, что мне выпало занять место бывшего начальника.
Гришанков вяло взял одну из принесенных бумаг, просмотрел и попросил Серегина рассказать поподробней, почему такие передовые рабочие, как Михайлов с Полетаевым, отказались от работы.
— Про Полетаева я говорил, зачет у него, а Игорь?.. Он вроде не отказывался. Он хочет о чем-то спросить вас.
Покачиваясь на задних ножках стула, Гришанков едко усмехнулся: спросить! Как будто есть время на разговоры.
— Мало, мало с людьми работаем.
— Это мне, как парторгу, укор? — завозился Серегин.
— Что вы, милейший Андрей Васильевич? Что вы, в самом деле… Простая констатация факта. Однако вседозволенность успеха не приносит.
Серегин нахмурился, отвернулся к окну и не видел, как вошли Игорь с Вадиком: оба в пальто, шапки держали в руках.
Коротким кивком пригласив сборщиков садиться, начальник сухо сказал, что слушает их. Крепкое, сохранившее летний загар лицо его было строгим, темные глаза холодны, осуждающи. Но в душе Семен Яковлевич чувствовал абсолютное спокойствие: не впервые приходится уговаривать слесарей на сверхурочную работу. Поломаются и согласятся. Не дураки же они, чтобы отказываться от дополнительных денег.
— Что ж, ребята?.. Я вижу, вам безразлична репутация завода. Правильно мне объяснил Андрей Васильевич?
Игорь растерялся под колючим, хитро усмешливым взглядом начальника. Необычность происходящего ознобила предательским страхом: а прав ли он, решившись в конце года на выяснение каких-то неурядиц? Ведь он не просто слесарь, он комсорг — пример для молодежи цеха!
— Я пришел к вам… по причине… — с трудом выдавил он.
— Причина? — оборвав сборщика, повысил голос Гришанков. — Вся наша жизнь — цепь причин. Однако возникают в нашей сладкой жизни такие ситуации, когда личные желания следует подчинять государственным интересам… Сегодня мне уже выпало удовольствие точно так же просвещать одну бригаду с конвейера. Она тоже пришла с кровной заботой — как бы в авральной горячке урвать кус пожирней.
— Я не урвать, — резко сказал Игорь, внезапно разозленный тем, что начальник мог так подумать о нем. — Почему мы, сборщики, рабочими выходными чье-то головотяпство прикрываем?
Не сдержав негодования, мастер хрипло крикнул:
— Ты соображаешь, что мелешь?
Вадик с нескрываемым интересом посмотрел на товарища: как он ни выпытывал у него причину разговора с Гришанковым, Игорь ничего не сказал.
— Любопытно послушать наставника цеховой молодежи, — язвительно произнес Гришанков, которого не столько раздражал, сколько озадачивал затянувшийся разговор. Впрочем, тема была новая — заметно, комсорг не о себе печется, и Семен Яковлевич благосклонно улыбнулся молодому сборщику.
