— Восемь балок забраковано! Около пяти тысяч убытка!
— Простите, — порывисто прижал к груди руки Тароянц. — Клянусь отцом! Конечно! — тише добавил: — Боровой подсказал мне зайти к вам, покаяться.
Услышав фамилию заместителя директора по коммерческим вопросам, Гор смягчил выражение лица: Боровой хоть и молодой руководитель, но не последний человек на заводе и первого встречного не направит. Вероятно, он имеет виды на Тароянца.
— Гришанков не сообщит директору сумму брака, — словно угадывая мысли секретаря парткома, слабо произнес Тароянц.
— Гришанков сам сказал или ты придумал? Ты же талантливый фантазер, как я заметил.
— Не сообщит. Теперь-то мне зачем придумывать. Я что?
— Так-так… Уж не думаешь ли ты, что все мы — Боровой, Гришанков и я — станем прикрывать твои выкрутасы?
— Боровой обещал порекомендовать меня директору. На должность начальника отдела снабжения.
Словно не слыша Тароянца, Гор строго сказал, что его вообще надо гнать с завода, а не рекомендовать. Но сказал это не так сурово, как прежде, и Тароянц уловил в его голосе слабое сочувствие.
— Спасибо! Спасибо, Александр Ефремович! — бессмысленно улыбаясь, с благодарной дрожью в голосе прошептал он. — Я до конца жизни не забуду вашего человеколюбия!
Едва за Тароянцем закрылась дверь, Гор снял трубку телефона, набрал номер Борового.
— Слушаю, — сразу ответил заместитель директора завода.
— Зачем Тароянца ко мне направил? — не называя себя, глухо спросил Гор. Он знал: те, кому надо, поймут, кто с ними говорит.
— Здравствуйте, Александр Ефремович, еще не виделись сегодня… Тароянца, вы говорите? Я? К вам?.. Просто посоветовал зайти, повиниться. Тароянц — человек преданный заводу, честь мундира для него — личное достоинство. Я…
— Вот что, — раздраженно оборвал его Гор. — Ты метишь Вагана в начальники отдела снабжения?
— Неплохо бы, если Тароянц возглавит…
— А если Гришанков сообщит директору сумму брака?
— Не должен, Александр Ефремович. Я разговаривал с ним. Гришанков недавно в цехе, ему авторитет нужен.
— А рабочие? Им тоже авторитет Гришанкова нужен?!
Гор зло бросил трубку: не дадут спокойно доработать до пенсии — полгода осталось.
На конвейере бурлило предфинишное столпотворение: сборщики, мастера, подсобники — все были поглощены работой, работой и только работой. Вторую неделю платформы конвейера пробегали рельсовый путь на ускоренном режиме. Вторую неделю полторы тысячи сборщиков и три сотни брошенных на прорыв рабочих из других цехов изо дня в день, из часа в час гнались за графиком. Время словно с цепи сорвалось, год подходил к концу.
Сдав на конвейер бригаду сваебойного оборудования, мастер Серегин возвращался на свой участок. «Балки, балки в первую очередь! Не будет балок — не будет ходовых рам, а в конечном итоге — не будет экскаваторов», — думал он, наблюдая за тем, как кран конвейерного пролета нес с его участка готовую раму. Сейчас ее поставят на платформу, «обуют» балки в гусеницы, и свершится первое восхождение к машине. Потом будут дизель, механизмы передач, гидравлика — многое, но пока это первое «крещение» рамы — «обувка» — есть хоть маленький, но итог его, Серегина, труда.
Он представил себе, как ворота распахнутся и яркий оранжевый жучок весом в несколько десятков тонн выползет на снежно-серый простор испытательной площадки. Машинист выпрыгнет из вздрагивающей кабины, дохнет морозной свежести и крикнет напарнику: «Друг, дай-ка закурить!» Тот радостно протянет пачку «Астры», и закуролесят они вокруг новенькой машины, любовно пошлепывая ее по теплой шкуре.
— Грустишь, Василич? — остановился рядом с Серегиным Коноплев.
— Да, Кузьмич, отвоевались мы с тобой. — Мастер взял бригадира под руку. — Ты вот с пятидесяти пяти на пенсию идешь… Отдых — дело стоящее.
Коноплев криво — одной щекой — улыбнулся, затем поднял на мастера чуть влажноватые глаза.
— Ежели б ты, Василич, поломал косточки в стальцехе, как я, ты бы уж давненько где-нито в санаториях полеживал.
— В феврале на пенсию-то?
— В начале января… Эхма! Скорей бы, устал… Вон, — кивнул Коноплев в сторону конвейера, где, темпераментно жестикулируя, ругал сборщика Тароянц, — они молодые, горячие… Ваган утро отработал, теперь вечером часов до девяти здесь носиться будет — и хоть бы хны. А я уже свял.
Завидев Серегина, Тароянц подозвал его взмахом руки.
— Полюбуйся, парторг! — нетерпеливо сказал он. — Из бригады Паинцева субчик. Вот он! Иду — болт кувалдой лепит!
— Так не лез по резьбе-то! — крикнул сборщик — парень лет тридцати с лицом видавшего виды проныры.
— Да?! Не лез? Вон их сколько — болтов! Весь цех в болтах!
— Нехорошо, Борисов, нехорошо, — осуждающе покачал головой Серегин, с неприятным чувством подмечая ненужную шумливость зам. начальника. Вроде бы хочет Тароянц показать себя этаким радетелем порядка, кричит так, что на соседнем участке все побросали работу — слушают. — А вы, Ваган Альбертович, напрасно так громко… Раз человек лупит болт кувалдой — значит, торопится, хочет больше заработать. Вот и сыграйте на этом. Лишите его прогрессивки.
