«Последний раз в жизни присоединяю, — с внезапной печалью подумал он. Понять только: последний раз в жизни. Сейчас подтащу поближе шланги, чтоб не тянули руку при резке, присяду над стальным листом, открою на резаке вентиль с ацетиленом, подожгу газ…»
Степан Кузьмич слепо положил резак: в правом глазу навернулась слеза.
— Что это я? — удивленно спросил он: окружающие механизмы, стеллажи, полусобранные балки стали какими-то размытыми, словно скрытыми неким оконным стеклом, в которое что есть силы хлещет осенний дождь.
Пенсия! С каким нетерпением он ждал ее. Сколько дум поистратил, представляя себе заслуженные сто тридцать два рубля. И вот она, можно сказать, почти в кармане. Завтра ему уже не вставать спозаранок, не идти в цех, не держать резак…
Дышалось с трудом, он поспешно расстегнул тугой ворот рубашки. Два предшествующих выходных дня ему пришлось потратить на хождение по магазинам, а жене — на приготовление закуски, для угощения тех, с кем он трудился бок о бок — так коротко и так долго. И сейчас Степан Кузьмич вновь принялся пересчитывать приглашаемых — не забыл ли кого? Ведь не только с железками дело имел, но и с людьми, не приведи господи обидеть кого-нибудь своим невниманием.
— Серегина, — загибая непослушные пальцы, шептал он. — Ребят моих, коим я много обязан, спасибо им… Из стальцеха двоих — с ними я дружно работал. Сколь это выходит-то?.. Раз, два… Шесть человек. Да, как же я забыл, Гришанкова надо позвать. Он начальник умный, на рабочих не кричит, материальные помощи всегда дает безо всякого… Семь?.. Семеро всего?.. Тускло. Ох как бедно. И угостить-то больше некого.
Степан Кузьмич впервые за свою жизнь плакал. Плакал и не видел, как неподалеку замедлили шаги ребята из его бригады и мастер Серегин, не видел, как приостанавливались в проходе сборщики других участков, не слышал ничего, кроме осеннего шелеста своих уходящих дней.
За время ремонта красный уголок сборочного цеха расширили, удлинили, и теперь он стал намного просторней. Только что закончилась утренняя смена. В ожидании начала торжества рабочие курили у открытых форточек, некоторые играли в бильярд. На эстраде установили стол, покрыли его кумачовой скатертью, водрузили алюминиевую посудину с живыми цветами из заводской оранжереи… И вот все установлено, все приготовлено, в дверях появился начальник цеха. За ним, сопровождающим эскортом, — оба заместителя — со свертками и пакетами.
Гришанков быстро прошел к эстраде, вполголоса сказал Серегину:
— Виновника торжества сюда. Сами сядете за стол. Пригласите профбосса и комсорга. Вы, Андрей Васильевич, откроете собрание. Я коротко скажу, люди после смены.
Серегин спустился с эстрады за бригадиром Коноплевым, который, скомкав рабочую фуражку, скромно стоял у стены.
— Пошли, Кузьмич. Не упирайся, ради тебя люди собрались, — тянул его за рукав парторг. — Да улыбнись ты.
Наблюдая за скованно поднимающимся на эстраду бригадиром, за тем, как робко присаживается он на край стула, Игорь почувствовал опаляющую сердце грусть. Четыре года он проработал с Коноплевым, и все четыре года бригадир был стеснительным на людях.
— Начнем, что ль? — громко, с хрипотцой спросил в микрофон Серегин и сорвался на захлебывающийся кашель.
— Начал, — весело крикнули из задних рядов.
— В общем, дело не тайное, товарищи. По серьезному обстоятельству мы сегодня собрались. — Серегин скосил глаза: Гришанков похлопывает рукой по столу — признак неудовольствия от затянувшегося вступления. — Сейчас веское слово скажет начальник цеха.
Гришанков плотно устроился за трибуной, дожидаясь полнейшей тишины, посмотрел на сборщиков и только после этого раздельно сказал:
— Уважаемые товарищи! Сегодня мы собрались для того, чтобы выразить дань признания одному из наших коллег — многоуважаемому Степану Кузьмичу Коноплеву. Он руководил бригадой балочников. Бригадой, которая ни разу — ни разу! — не сорвала планового задания. И вот сегодня Степан Кузьмич уходит на пенсию. Позвольте же мне вручить уважаемому бригадиру Почетную грамоту, медаль «Ветеран труда» и денежную премию.
Сохраняя торжественно-строгое лицо, Гришанков взял у Фоминского красную папку с золоченым тиснением и замер, ожидая Коноплева.
— Сколько премия-то? — донесся до Семена Яковлевича шутливый вопрос.
— Средний месячный заработок, — серьезно ответил он.
Наконец Коноплев оторвал себя от стула, в смущенном оцепенении приблизился к начальнику цеха.
— Спасибо за хороший труд, — потряс его безвольную руку Гришанков. — Подождите. Роман Владимирович!
Фоминский подал один сверток, поспешил за другим.
— А это, Степан Кузьмич, от нашего цеха… Михайлов, помогите уважаемому бригадиру. А это от ваших коллег по бригаде. Они просили вручить вам подарок в торжественной обстановке.
— Чего тебе ребята подарили, Кузьмич? Покажи!
Коноплев выдавил на лице улыбку; пытался развернуть сверток, но он выскользнул из рук. Игорь поднял его, достал из коробки транзисторный приемник.
— А это! — взяв за худые плечи понурившегося Коноплева, Гришанков повернул его лицом к залу. — Поаплодируем, товарищи, Степану Кузьмичу!
