Олег пришел домой в двенадцатом часу ночи без шарфа и без шапки. Где потерял — неизвестно. Жена встретила его пьяный приход настороженно, пугливо. Она даже боялась сказать слово, потому что не в силах была предугадать реакцию мужа. Однажды, в начале их семейной жизни, когда она прикрикнула на него, на пьяного, он так съездил ей по уху, что у нее три дня голова кружилась. Вот завтра, трезвому — завтра она ему все выскажет! Завтра она ему покажет, как заявляться в полночь без двухсотрублевой шапки и мохерового шарфа! Завтра он будет сидеть паинькой и очумело моргать! Но она ему и завтра, и послезавтра, всю неделю не даст покоя!
Она быстро разогрела суп, осторожно, с выражением глубокой покорности на лице поставила тарелку на стол.
Но Олегу было не до еды. Развалившись поперек кухни, он стучал кулаками в пол, рыдал пьяными слезами и хрипло рычал:
— Гады!.. Столько лет в цехе!.. Сроднился!.. Ухожу-у…
Январский план завод не выполнил. Анализ ритмичности работы основных цехов обнажил застарелую болезнь — авралы и штурмовщину. И хоть люди работали, старались, но что-то не шло, что-то не получалось. Однако скептики быстро нашли причину: новый бригадный метод! Он, дескать, своей равной оплатой ликвидировал для рабочего стимул к производительному труду, сбил с толку не понятным никому коэффициентом трудового участия — этим трехаршинным КТУ, — поэтому упала выработка в механических цехах и, как следствие, в сборочном не хватило комплектующих деталей…
Мастер Серегин пододвинул к себе наряды: беда. Как платить за работу января бригаде Михайлова? Гришанков велел закрыть им наряды по разрядам, то есть по тарифным ставкам. «Январь они отработали плохо, — раздраженно сказал вчера начальник цеха. — Если мы произведем им оплату по новой методике, то бригада сама должна поставить расценку каждому члену КТУ, а это, при существующих у них стычках, неминуемо приведет к взрыву. Бригада может распасться. И тогда мне трудно будет с мая переводить весь цех на коллективную форму…»
Вспомнив о вызове к секретарю парткома, Серегин поднялся и увидел, как к «аквариуму» стремительно идет Гришанков.
— Домой, парторг? — спросил начальник цеха. Только что закончилось совещание у директора, где он получил хороший нагоняй за январские итоги, и его томило глухое недовольство; работаешь, словно вол, а чуть споткнулся (не по своей воле) — получай хлыстом.
— В партком собираюсь.
— Зачем?
— Зачем нашего брата в столь позднее время в партком вызывают… Стружку снимать — больше незачем.
— Да-да, Васильич, — ознобно передернул плечами Гришанков. — С меня сейчас тоже стружку снимали, так что не… Э-э! — раздраженно махнул он рукой. Посмотрел сквозь стеклянную стену, задумчиво сказал: — Михайлов — хороший парень, но не нравится мне, как он руководит бригадой.
— Вы же сами напирали, чтобы в новую бригаду подобрали только комсомольцев. И сами говорили, что лучше комсорга бригадира не найти. И сами же…
— Да, сам! — резко оборвал его Гришанков. По-спортивному сухое лицо его жестко напряглось. — Старые производственники неподходящи для эксперимента. Все они по рукам-ногам связаны устоявшимся, привычным укладом жизни. Молодым более свойствен поиск… Бригада будет работать. Я о бригадире говорю.
— А как вы сами, Семен Яковлевич, руководите Михайловым и его бригадой? — сердито спросил мастер.
Губы начальника тронула недоверчивая улыбка. Он не знал, почему его в такие тоскливые минуты вдруг потянуло к этому ершистому старику. Вроде нет у них особых симпатий друг к другу, а вот потянуло.
— В деле нового бригадного метода проявляете вы… Мямлите, — задумчиво сказал Серегин. — Робко взялись. А люди все подмечают. И коль нет в вас азарта, то и в подчиненных его нет.
— Какой азарт! — вскрикнул ошеломленный начальник. — До Нового года пять месяцев на разных собраниях-совещаниях то и дело говорили про этот метод! Весь январь на него положили!
— Я вот вспоминаю сейчас войну, — тихо говорил Серегин. — Там ведь как бывало. Затишье, бойцы расслабились, и вдруг приказ — в атаку. И атака захлебнулась. Почему? Потому, что не было соответствующего настроя, ярости не было… Так и в нашем деле — ярость должна быть. Нелегкое это занятие — выкорчевывать в людях «мое».
Гришанков внимательно смотрел на осунувшееся лицо старого мастера. Сколько раз он видел в кино, как молодые солдаты Отечественной падали — преломившись — на смертельных полях, и ни разу ему в голову не пришло, что не все они пали. И вот один из них — сухой, сгорбленный, старый. Пять боевых орденов имеет, а это не шутка — пять боевых орденов. И один — мирный.
— Посидите здесь, Семен Яковлевич, — сказал в дверях Серегин. — Подумайте. А Михайлова не трожьте. Получится у него.
В вестибюле заводоуправления Андрей Васильевич перчатками смахнул с ботинок снег, снял шапку, пригладил волосы.
Гор разговаривал по телефону. Он кивком указал Серегину на ближайший стул.
— Ну, Андрей, рассказывай, как дела в цехе? — без вступления начал Александр Ефремович, положив трубку.
