— Семен Яковлевич, можно? — подался вперед Фоминский.
— Защита?
— Мне думается, Игорь не виноват. Понимаете, Крушин с психологией рвача. Он всегда у Серегина деньги вымаливает.
— За что?
— За работу, конечно.
— Вы, Роман Владимирович, или с луны свалились, или детских книжек начитались. Каждый рабочий — застолбите себе намертво! — каждый хочет заработать больше. И это для нас, для экономики страны, огромный плюс. Это активизирует работу, и на данном этапе развития социализма стимулирует прогресс. Тем, кому заработок безразличен, тому, как правило, и выработка побоку! Крушин с конвейером знаком, сваебойное собирал, рамы, теперь — балки. Он профессионал! Если мы будем терять таких сборщиков — с кем останемся?
— С лодырями, — ворчливо уронил Серегин.
— Верно, парторг! — воскликнул Гришанков.
— Только не надо особо упирать на деньги. Я имею в виду в работе с людьми. Железки — другое дело.
— С меня директор спрашивает план, — внешне строго ответил Гришанков, мысленно улыбнувшись парторгу.
— Семен Яковлевич, вы же сами говорили, что нам требуется время на притирку характеров, — сказал Игорь, думая, как чуть больше двух месяцев назад в этом самом кабинете он пытался выяснить, почему цех отстает от планового задания. А теперь, выходит, он сам, как бригадир, виноват в простоях и сверхурочных у рамщиков.
— Притирка, Михайлов, не потакание бездельникам. Крушин объяснил, почему не желает работать в вашей бригаде. Он требует пусть не равносильной, но старательной работы от всех. И я его прекрасно понимаю! А вас, борца за высокоморальные принципы, понять не могу!.. А вам, Роман Владимирович, как куратору бригады, я объявляю выговор!
— Мне-то за что?
— Подумайте… И вы, Михайлов, думайте. После подачи таких заявлений Крушин с Измайловым должны отработать два месяца. Чтоб до истечения срока отработки они забрали заявления. Идите.
Игорю не хотелось возвращаться на участок: хоть в петлю лезь. Олег с Измайловым уходят! Как же так?.. Значит, не о том он толковал с ребятами, не сумел убедить, доказать…
А может, сумел? Ведь Вадику и Толе он объяснил, доказал. Почему же тогда Измайлов ничего не понял? Что он, газет не читает, радио не слушает, телевизор не смотрит — и потому не в состоянии понять проблемы, которыми живут сейчас все заводы страны? Или, может, понимает, но считает, что его это не касается? Есть такая категория добропорядочных людишек — обыватель, клопы! Им дорого лишь свое корыто, свой хлев, свой пенек, на который они готовы за полночь бежать, табличку вешать: «Мое! Не трожь!»
Игорь зашел в раздевалку, надел пальто. Выйдя из корпуса цеха, замедлил шаги: куда пойти? Опять в комитет комсомола за советом к Сидорину? Но до каких пор ходить к Станиславу? Что он может посоветовать? Бригадиром он не был, а общие слова ни к чему. Время слов прошло — нужны действия. Надо что-то предпринять. Необходим какой-то решительный поступок.
— Игорь! — хлопнул его по плечу Фоминский. — Кричу-кричу… Знаешь, Гришанков выделил тебе двух слесарей с конвейера, февральский план доработать.
Игорь почувствовал обиду: ему, словно утопающему, бросили спасательный круг.
Фоминский был доволен: два дополнительных слесаря здорово помогут бригаде… После той злополучной «молнии», которая возвысила его до поста заместителя начальника цеха, Роман понял, что внезапно свалившаяся новая должность может так же внезапно и испариться, если будешь плестись на поводу личных интересов. Надо жать и жать! Работать надо, как сказал Гришанков, ногами, головой и всеми фибрами душонки. А тут еще это кураторство, которое тоже свалилось будто снег на голову. И если поначалу Роман занимался бригадными делами с неохотой, то теперь даже дома над тарелкой супа думал, как наладить у ребят товарищеские взаимоотношения, что еще требуется сделать, чтобы пошла у них слаженная работа?
— Отлично, Роман, хорошо, — шептал бригадир, интуитивно улавливая ход дальнейших действий. — Слушай, иди к себе, жди помощников. Я сейчас турну их. А ты не мешкая направишь их к себе на конвейер.
— Сдурел? — ошеломленно отстранился Фоминский.
— Роман, надо! Гришанкову ни гугу. Скройся потом в какой-нибудь механический цех. А за полчаса до конца смены скажешь ему, что прогнал помощников.
— Гришанков меня с башмаками сожрет! На карте февральский план! И квартальный!
— Надо, Роман! Прошу, для дела!
Перерыв только что закончился, помощники стояли у монтажного стола и весело переговаривались с Измайловым. Тут же, словно не зная, чем занять себя, лениво слонялись Олег и Штеменко. Вадик с Толей собирали очередную балку.
Увидев Игоря, Измайлов показал рукой на помощников, радостно вскричал:
— Во, бригадир! Асы! Учить нас будут!
Асы — ровесники Измайлова — усмешливо щурились. На конвейере сейчас запотеешь, а здесь, как им казалось, можно и ваньку повалять. Что они понимают в балках? Ровным счетом — ни шиша. Будут на подхвате — принеси то, унеси это, а короче — не путайся под ногами.
— Долго хохотать намерен? — спросил бригадир развеселого Измайлова. Он сделал вид, что ему ничего не известно о заявлениях.
