Он встретил испытующий взгляд Серегина и быстро отвернулся: вспомнился недавний разговор с Гором, и стало как-то неловко смотреть в глаза мастеру. Подумалось: а ведь он предал Серегина — мелко, себялюбиво, подло предал. И сразу стало горько на душе. Сказав всем: «Хорошо, продолжайте без меня», он направился к двери.
Зная, что все смотрят ему в спину, у порога он обернулся и, покаянно глядя в устало прищуренные глаза старого мастера, добавил:
— За смелые и решительные действия по выполнению месячного задания я премирую бригадира Михайлова ста рублями. Членам бригады и моему заму Фоминскому — по семьдесят.
— Ура! — все бросились «качать» бригадира.
Семен Яковлевич уныло брел вдоль конвейера и думал, что вот еще одна весна наступила, тридцать шестая в его жизни. Радоваться? Или грустить?.. Бог знает… Вроде весна! А как подумаешь, что еще одна, так сразу становится неуютно — уходят, уходят теперь весны, а не приходят.
Он посмотрел, как бригада Жени Паинцева наводит последние штрихи на готовой рвануться в жизнь машине, и вышел из корпуса. Он не отдавал себе отчета в том, для чего и зачем идет в партком, он лишь думал, что конфликтовать с Гором никак не входит в его планы. По авторитету и власти на заводе Александр Ефремович стоит вровень с директором, и сталкиваться с ним — значит обречь свое дальнейшее продвижение по службе на неудачу. Но он шел и шел, преодолевая самого себя, прямо по лужам.
Только войдя в здание заводоуправления, он четко понял, зачем идет. И сразу стало легче. Что такое карьера, подумал он, когда жизнь проходит. И нужна ли она, карьера ради карьеры? Разве неинтересно в наше сытое время быть просто честным человеком, которых пока еще не так уж и много… Он с легкой улыбкой вошел в кабинет секретаря парткома, терпеливо подождал, пока Гор не решит несколько вопросов с руководителями двух отделов, и после этого с такой же легкой улыбкой сказал Александру Ефремовичу:
— На парткоме я не дам Серегина в обиду. Виноват один Тароянц. Мои комсомольцы были правы.
— Та-ак?! — привстал Гор. По лицу его пошли бурые пятна. — Значит, позволим мальчишкам отпускать шпильки в наш адрес?
— Эти мальчишки делают заводу программу, — спокойно ответил начальник сборочного цеха. — Эти мальчишки тащат на себе то, что сейчас называют экономической политикой партии. Эти мальчишки делают дело, и мешать им — класть голову под топор. Свою голову! — добавил он все с той же легкой улыбкой. И не спеша направился к двери.
— Вот именно, свою! — остановил его грозный голос Гора. — Ты, Семен, прикрыл Тароянца. Ты не сообщил директору о сумме брака. Ты списал брак на издержки производства.
— Я вас уважаю, Александр Ефремович, — взялся за ручку двери Гришанков. — И вы меня уважайте. Не думайте, что я пентюх… Да, в этом вопросе я виноват. Это была моя последняя ошибка. Но и вы виноваты. Вы тоже выгородили Вагана. Вы тоже скрыли от директора сумму брака. И плюс порекомендовали Вагана на должность начальника отдела. Так что не ройте под меня. Иначе и вам будет плохо.
— Мне плохо не будет. Я без пяти минут пенсионер!
— Тогда желаю вам долгих лет жизни.
И он вышел в приемную, улыбнулся секретарше Гора, вздохнул: весна!
— Слышишь, когда ты научишься путем шаблон класть? — в сердцах спросил Олег своего напарника Толю. — Видишь, какие обрезки у тебя получатся?
— Ведь думал, — склонившись над стальным листом, смущенно пробормотал Толя — тонкий белобрысый паренек.
— Думал индюк, — буркнул Олег, показывая напарнику, как надо правильно расположить на листе шаблоны. — Здесь за забывание денег не платят, — уже по-стариковски ворчливо добавил он и тут же запнулся: опять деньги на языке! Торчат, словно кость в глотке.
Не сегодня и не вчера, а постепенно — вот уже всю половину марта — Олег с недоумевающей усмешечкой ощущает холодность к деньгам: куда-то пропало их боготворение. Что с ним, почему, из-за чего произошел такой странный переворот в сознании — ему неясно. Одно лишь видит: после первого распределения КТУ слово «деньги» приобрело совсем другой смысл. В бригаде его теперь употребляют как оценочный показатель общей работы, а не твое — мое — личное. Да и как здесь делиться, когда все работают на общую зарплату? А после памятной сверхурочной работы все как наскипидаренные пашут. И опять же не из-за денег, а просто неудобно: не будешь же стоять каланчой, когда твой напарник трудится? Даже как-то непривычно… А ведь денежки не просто бумажки с цифрами. Это ласкающие душу мечты. Они скрашивают монотонность работы: руки делают, а в голове — розовым сиянием — день получки, магазины, одежонка разная, красивая — вот что такое денежки…
— Олег, сейчас правильно? — Толя стирал со лба капельки пота.
