Наконец Джон подошел к прилавку, где пора уже доставать кошелек и держать деньги наготове: тебе стукнут перед носом донышком, а ты по тому же месту кулаком с рублями — не считай, все пересчитано. Пора было выйти и распотрошить шапку. Он для верности помял отворот козырька — припрятанная денежка хрустнула — и поторопился выйти, предупредив мужика за собой, с бородавчатым носом, что сейчас вернется не мешкая. При едва проступающем свете сумрачного дня он выудил неловкими узловатыми пальцами то, что было положено им подальше. Празднично мелькнула белая бумажка — он ее в сердцах отбросил и в нетерпении стал щупать снова. За козырьком шапки больше ничего не нашлось. Тогда его осенило, и он почему-то жутко покраснел, как пойманный за руку вор, и, уже не сомневаясь в догадке, подобрал отброшенный было клочок от тетрадного листка. Пододвинувшись ближе к темной витрине, словно ища прикрытия от смущения, он разобрал буквы: «На-кось вы-ку-си». И подпись.
Он было снова засуетился, загорячился, вертанулся на одной ноге, спешно подбирая придумку для очереди, которая его запомнила. Мол, потерял или выпало — и тут же нашлись бы жалетые, а у него на крайний случай были еще три рубля, и он мог бы со спокойной совестью, мстя за проделку, вступить в честную долю, но пить за углом Джон считал последним делом, а тех, кого видел со стаканом в вытянутой руке, — пропащими. И он поплелся домой, сгорая, от стыда, представляя себе пупырчатый нос того дядьки, который, казалось, только и вырос за тем, чтобы заглядывать в рюмку и соваться в чужие дела. Значит, тот будет крутиться возле магазина, пытаясь решить загадку странного исчезновения нетерпеливого деда, и… Промочить бы горло не мешало. Но он не зашел даже в баню, где можно было бы напиться на свой рубль если не пива, то квасу, а прямиком подался вперед, шел и шел свои семь километров, разгоняя подошвами хлипкую кашу, и уже не думал ни об учительнице, ни о пропаже из шапки, а только о ней — о своей настырной жене.
Ну почему, почему она над ним всю жизнь подсмеивается?
Вот только ступил за порог — и снова: Долдон.
— Между прочим, — сказал он, разуваясь, кряхтя, — царь был такой. Царь Долдон. У Пушкина. Была б ты пограмотней, сама бы знала. И Пушкин его хвалит, доволен им. Хороший, мол, был царь, лучший из всех.
Гаврик мельком зыркнул на деда и кряхтанул, совсем как он.
— Ты шибко зато грамотный. Он, может, и царь, да ты — олух. Вымок по глотку и радуется. А еще ребенка чистоплотности учит, сам же хуже свиньи в грязи выволокся.
— Не выволокся, а шел. Погода плохая.
— Вижу, что дошел. До ручки. Ну что ты будешь с ней делать!
— Дед, — сказал Гаврик, когда он прошлепал, оставляя следы, босиком в коридор за тазиком, — царь был Дадон, а не Долдон.
— Нехай. Не велика разница, да и то, может, опечатка. Но хоть так, хоть этак, а боле она меня Долдоном обзывать не станет. Вот увидишь. И как это я сразу не допетрил об этом факте истории, а ты не подсказал. Но теперь-то помалкивай — не выдавай, мы с тобой считаемся единомышленниками, учти это.
— Тсс, идет.
Дед, наливая в таз воды из чайника, сменил тон, сообщая:
— Гаврик, а лю-ю-юбить!
— Кто кого?
— Она меня, — показал он на бабушку и засмеялся. — Поэтому и ругается. Не доверяйся словам женщин, никогда, внук.
— Прямо уж, — ответила бабушка и подала деду чистые белые носки.
— Ну, что я говорил! — сказал дед, торжествующе.
И точно, никогда она больше не называла его Долдоном: велика честь — посчитала. Дед попервости заскучал даже: то ли дело было: дол-дон, дол-дон. Что ни говори, а звучало.
Девятнадцатого марта прилетели скворцы — на два дня раньше прошлогоднего. «Явились послы неба», — записал он на столбике в коридоре, где уже были записи, когда отелилась корова, когда занеслись куры, когда приходил налоговый инспектор, а за ним следом — страховщик.
— Ты что тут накуролесил? — спросила она его, как бы принюхиваясь к буквам, которые он вывел аккуратным почерком и ярко. — Зачем ты без дела столб исчеркал?
— Со следующим годом прилет сравню.
— Доживи-ка хотя бы до завтра, не загадывая, — вздохнула жена и ушла доить Февральку.
— А тебя только и интересует, что яйца считать. Поболе бы нос свой курносый везде сувала, — проворчал он вслед, но про себя поддакнул верному замечанию.
В тот же день он решил проверить внука на самостоятельность. Должен же быть какой-то смысл в том, что тот живет рядом с дедом, кроме укрепления здоровья.
Бабка в это время отправилась вместе с другими женщинами в чей-то дом — выбирать пастуха для стада. До сего времени этим считавшимся в деревне сугубо мужским делом занимался Джон, но он устал и решил хоть годок пожить для себя. Кого выбирать — они не знали, а значит, просидят до ночи, раздумывая обо всех выгодах и невыгодах той или иной кандидатуры. На этих выборах, как ни странно, учитывалась даже внешность.
Гаврик играл во дворе, выгоняя щепкой из лужи воду: вода набиралась вновь, и Гаврик соображал — откуда: ведь дырки в земле под нею не было. Да при этом он был в своем противногазе, — только так дед называл теперь его игрушку.
